Попытка – не пытка

– Она показала мне бумагу, в которой было написано, что африканский диктатор открыл на наши имена счета в швейцарском банке. Теперь я успокоилась…

– Да, Маша! – ответил он. – И ты туда же!

Не став слушать, чем это все закончится, я вернулась к Натанычу.

– Все! Отправляй меня в ту же минуту на десять часов. Я хочу обратно!

Оказавшись в 1937 году, я швырнула косметичку на трюмо и бросилась к Сталину.

– Меня дети отвлекали, мой друг какую-то ерунду городил про шпионов и секретную разведку, – стала объяснять я, стягивая с себя платье. – Я сказала сыну, что три дня меня не будет. Вообще не будет. А ты что делал?

– Что я мог делать? Несколько секунд прошло. Ты же мне сказала, чтобы я даже не курил без тебя.

– Ах да, – засмеялась я и залезла под одеяло. – Ну, вот мы вместе. Теперь делай, что пожелаешь… – Я стала обнимать его. – Хочешь, я тебе твою «Герцеговину» принесу?

– Не надо. Она здесь лежит. – Он взял с тумбочки папиросу и затянулся. – Ты сегодня какая-то особенная. Это юг на тебя так действует?

– Это не юг. Это ты на меня так действуешь. С каждой встречей все сильнее. Пока мы там ходим где-то, разговариваем… да еще если люди кругом… это как-то не так. Но когда остаемся одни, то я как под гипноз попадаю. Особенно когда взглядом с тобой встречаюсь. Это вообще какая-то катастрофа! Если я здесь с тобой три дня проведу, то мне трудно даже представить себе, как я буду жить в своем времени. Ты понимаешь? Я оторваться от тебя не могу! Я с ума просто схожу от любви этой.

Он бросил папиросу в пепельницу:

– Повезло мне с тобой. Ты очень странная, но, как видно, именно это мне и было нужно. Получать в жизни то, чего на самом деле почти быть не может.

– Да… Почти быть не может… А ведь в параллельной реальности ты совсем другой. – Я прижалась к нему и закрыла глаза. – Так удивительно. Получается, что, кроме меня, никто и не знает, какой ты на самом деле. И даже если бы я рассказала, то никто бы не поверил.

– Для меня нет той реальности. Есть только эта. Я такой, какой есть. А та история, о которой ты вспоминаешь, уже изменилась. Получается, что все идет иначе. И теперь ты не предскажешь будущее. Даже день моей смерти не определен. Это может и завтра произойти, и в 1953 году…

Утром, увидев, что погода стала исправляться, мы решили завтракать под открытым небом на площадке милого моему сердцу солярия.