Рассвет наступит незаметно

Кто забрал, ума не приложу. Может, Вика, когда в последний вечер забегала. Если ты, дочка, Николаю Петровичу близкий человек, так найди куртку, исполни последнюю волю усопшего."

"– Да я Николаю Петровичу совершенно посторонняя, – сказала Ксения, – вы бы у Сергея Павловича спросили. Он-то лучше знает, где чьи вещи.

– Да мы спросили, – теперь старушка тоже поджала губы. – А он на нас накричал. Сказал, что тело еще не остыло, а мы, как шакалы, кружим. Вот так и сказал. Никакого уважения к старости.

– Вы извините, но он прав, – решительно сказала Ксения. – В любом случае я не знаю ни про какую куртку, хотя и желаю вам, чтобы она нашлась.

– Ишь какая. Фифа, – неодобрительно сообщила старушка. – Знамо дело, она куртку и стащила. Была же сразу после смерти Петровича в его комнате. С фертом каким-то была. Вот он куртку и спер. Только про меховую подстежку не знал, а то бы и ее свистнул. Как пить дать. Вот обнародуют завещание, и Степан Егорыч на правах наследника в полицию обратится. Так и знайте. Лучше по-хорошему отдайте.

– Обязательно, – сказала Ксения, слетела с крыльца и, не оглядываясь, пошла прочь.

Ощущение у нее было такое, будто она наелась дождевых червей. Скользкие, жирные, они извивались у нее в желудке. Или это просто есть хотелось? Бросив взгляд на часы, показывающие начало третьего, она охнула и поспешила домой. До возвращения Милы с работы предстояло приготовить еду и еще хотя бы немного поработать над многострадальным переводом.

* * *Он не был готов к тому, что увидит Линн. Именно Линн, а не Алину. Алину он привозил в Малодвинск лишь однажды, перед самой свадьбой, познакомить с бабушкой. Она выглядела в его родном городе совершенно естественно – двадцатидвухлетняя девчонка с двумя косичками, веселая и легкая, смотревшая на Погодина с обожанием.

Линн выглядела в Малодвинске инородным телом. Дорогая, умудренная жизненным опытом, ухоженная пятидесятилетняя женщина, с пренебрежением относящаяся ко всему вокруг, включая своего мужа. Почти уже бывшего. Она и приехала за разводом, от неизбежности которого Погодин и сбежал в город своего детства. Ему наивно казалось, что, пока он здесь, Линн одумается, поймет, что слишком многое прожито вместе, а связывающие их нити невозможно разорвать.

Она не одумалась. Несмотря на то что вся их размеренная американская жизнь была разрушена до основания, сожжена дотла, она все равно хотела туда вернуться. Именно туда, а не к детям. Оставшиеся в Америке дети были лишь поводом, прикрытием, и это Погодин понимал совершенно четко. Понимал и не осуждал, хотя от решения Линн и от ее поведения на губах оставался легкий приступ предательства.

Его отчего-то задело, что, приехав в Малодвинск, она остановилась в отеле, а не в его доме.