Ребёнок от босса

Поизношу имя так, как будто это грязное ругательство, но в глубине души понимаю, что незнакомая мне чужая женщина здесь совершенно не при чём. Нет ее вины в том, что любимый предал меня и обманул. Только он нес ответственность передо мной и моими чувствами.

Золотистая, всегда смуглая кожа Максима в одно мгновение становится такой бледной, словно выбеленная стена. Он явно не ожидал, что я осведомлена настолько подробно. Максим инстинктивно крепче прижимает к себе спящую Еву. Он судорожно переводит дыхание. Сжимает челюсти так, что напрягаются мощные трапециевидные мышцы шеи.

— Ангелин...

Тон Максима заставляет поднять взгляд от жилистой шеи к темно-синим глазам. Почему голос Максима такой глухой и потерянный? Думал, я не узнаю о его подлости?

— Я все слышала, – облизываю припухшие губы, ощущая, как из глаз струятся крупные слёзы, — твой разговор с отцом… - и прижимаю дрожащую ладонь к губам, чтобы не разреветься.

Максим шумно втягивает воздух и прикрывает глаза. Длинные темные ресницы дрожат, и его лицо искажается, словно от физической боли. Когда он задаёт вопрос, я дёргаюсь от того, какие эмоции считываю в нем:

— Ты из-за этого сбежала?

Молча смотрю себе под ноги. Из-под темной подошвы светлых балеток торчит примятая ромашка. Белые лепестки кажутся такими тонкими и хрупкими - почти прозрачными. Раздавила…

— Скажи мне, – настойчивый хриплый баритон заполнят меня всю - «ОТ» и «ДО», – ты только из-за этого ушла от меня? Ангелина?

Просто киваю. Не могу и слова произнести. Душа испытывает приступ острой боли от всего, что случилось. От лживых клятв Максима, так опрометчиво данных в прошлом, от моих пустых эмоций и слабой воли…

- Моя душа поплатилась за откровения, - еле-еле разлепляю губы, чтобы ответить, - захлебнулась в тех плевках, которыми ее ты «наградил» за то, что была открыта и доверилась тебе, как никому прежде. Я бы никогда не смогла тебя делить с кем-то.

Поднимаю заплаканные, воспалённые глаза и улыбаюсь, но улыбка не затрагивает взгляда. Губы дрожат. Пелена слез застилает все, и я не вижу лица Максима. Передо мной лишь образ уничтоженной ромашки.

- А ты раздавил меня. Я тогда умерла.

Вот и все. Я сказала это. Почему же не ощущаю облегчения?! Почему по-прежнему сохранилось стойкое чувство собственного бессилия? Ведь я победила! Только вот почему-то самой сладкой победе сопутствует все та же резкая боль, как при проигрыше год назад.

Срываюсь с места и бегу назад, не глядя под ноги и не разбирая дороги.

Бегу от Максима. От боли. От самой себя."

"Лишь только оказавшись в спальне, падаю на пушистое бежевое покрывало, которым застелена кровать. Все тело сотрясают такие громкие рыдания, что мне кажется, еще чуть-чуть и я умру.