Ренессанс

А… что насчет моего отца? Похожие проблемы ведь волновали и меня. Я впервые задумался о том, как много общего у нас с Оливером. Любит ли меня отец? Не мёртвый император со страниц учебников, а он, Уильям Хитклиф, взявший меня младенцем в свою семью. Любит ли хоть немного? Любил ли хоть когда-то? Решив зайти с другой стороны, я спросил:

– Кто-нибудь ещё знает о том, что у вас с Бернардом случилось?

Нет, я не мог оставить его одного, не мог выпроводить в таком плачевном состоянии. Я вдруг почувствовал себя Атлантом, вместо небесного свода взвалившим на свои плечи чужие беды.

– Оливия знает. – Оливер продемонстрировал забинтованную ладонь. – Порезала мне руку.

– Что, прости? – опешил я.

– Руку, говорю, порезала. И телефон мой утопила, – буднично добавил он, затем, помедлив, без капли гнева резюмировал: – Истеричка.

Кажется, у меня было настолько удивлённое лицо, что Оливер даже нашёл силы снисходительно улыбнуться. Нахмурившись, я опустился на стул и уставился на него. С каждой фразой всё сложнее было воспринимать сказанное всерьёз. На лице Оливера так и читалось угрюмое торжество: «Да-да, она именно такая, а я тебе говорил».

Прекрасная, как ангел, Оливия? Девушка, которая одним своим нежным голосом вводила меня в состояние эйфории? Та, от которой у всех парней кружилась голова? Неужели то, что болтает Оливер по поводу тяжёлого характера и крутого нрава сестры, правда? Быть может, Скэриэл прав, и я не вижу дальше своего носа. Тогда он говорил о Леоне с его постоянными синяками, затравленным голосом и взглядом, полным печали, но сейчас я и сам стал всё это замечать.

– Слабо верится, – буркнул я в ответ. А что мне ещё оставалось? Я не мог спорить с Оливером, ведь что я, по сути, знал о его сестре?

– И зря, – возразил он. – Поэтому я и не хотел ей говорить до последнего.

Вздохнув, я не стал ни продолжать тему Оливии, ни пытаться избежать дальнейшего разговора о Бернарде, и мягко предложил:

– Может, расскажешь с самого начала? Что у вас случилось?

Оливер молчал. Я его не торопил, понимая, что он, возможно, собирается с мыслями. Или думает о том, как бы поскорее сбежать. Давить на Оливера я точно не хотел, учитывая, как он сейчас переживал. Если он нуждался в том, чтобы просто поплакаться в жилетку, полежать на моей кровати, бессмысленно рассматривая стену, то кто я такой, чтобы возмущаться. Я ждал, разглядывая прыгающую по клетке канарейку.

– Мы подружились с ним летом… – начал Оливер.

Тихий стук в окно оборвал его на полуслове. Я повернул голову. По ту сторону стекла взлохмаченный Скэриэл ещё раз постучал костяшками пальцев и помахал мне. Обычно я держал окно приоткрытым, потому что не выношу духоту, но сегодня погода испортилась.