Роддом. Сериал. Кадры 1–13

А горячей всего желаем:Отечество — не защищать!И под аплодисменты Маргарита Андреевна вручила Матвееву открытку и коробку. Он, расцеловавшись с нею троекратно и раскрасневшись от удовольствия, всё равно остался верен себе на все сто:

— Спасибо, спасибо, Маргоша! Ты ужасно плохой рифмоплёт, этого у тебя не отнять! Я бы даже сказал, что ты хуёвый рифмоплёт, но, во-первых, мы в обществе интеллигентных людей, а во-вторых, как принёс мне на хвосте Святогорский, это самое слово из трёх букв и вовсе не на мэ или дэ вызывает у тебя в последнее время неконтролируемые приступы хохота. Это пройдёт, Маргоша, это пройдёт. К сожалению, как бы мы все ни хотели, ты никогда не перестанешь кропать нам на праздники свои херовые стишата, но любим мы тебя не за это! — И он ещё раз крепко обнял Маргариту Андреевну. — Я надеюсь, там не ядовитая змея? — Он помахал увесистой коробкой.

— О нет! Там…

Но доцент уже сам оборвал обёртку.

— О боже! Спасибо!!! Я-то сам всё жадничал! — Юрий Владимирович был страшно доволен. И даже на мгновение стал человеком, а не доцентом Матвеевым. — Спасибо, Таня. Огромное спасибо! — И он чуть не поцеловал раритетное, ещё дореволюционное издание Достоевского. — Как я люблю красивые ненужные вещи, Татьяна Георгиевна. Такие, что, как и вы, с годами становятся только лучше!

Ну, это же доцент Матвеев!

Когда были поздравлены все мужчины — и даже интерн Александр Вячеславович, — все стали требовать с Мальцевой тост.

— Я не знаю, что вам сказать, дорогие мужчины. Что я вас всех люблю — и даже Ельского, постоянно пытающегося на меня повесить хоть какую-нибудь родовую травму…

— Тань, ни слова о работе! — выкрикнул Владимир Сергеевич.

— Да, ты прав, Володька. Ни слова о работе! Но дело в том, что у меня нет слов не о работе! — Она развела руками. — А все мои слова о мужчинах довольно истёрты и банальны.

— О, не прибедняйтесь, Татьяна Георгиевна, причаститься вашей истёртой банальности любому мужчине — за счастье!

— Спасибо за комплимент, Юрий Владимирович!

Мальцева была в неожиданно прекрасном расположении духа. Откровенно злящийся на своём «тронном» стуле Панин не беспокоил её, а веселил. Интерн, которому было всего-то двадцать пять… Какое, к чертям, «всего-то»?! Ему четверть века. Он уже давно мужик. И этот четвертьвековой мужик — умён, обходителен, обаятелен, у него потрясающая фигура, и он — совершенно свободен. Чего такого он не сможет, что может Панин? Операцию Вертгейма? К тому времени, как она ей — сто тысяч раз тьфу-тьфу-тьфу! — понадобится, Александр Вячеславович уже будет уметь её делать. Или доцент Матвеев ещё жив будет. Ей что, акушер-гинеколог нужен? Она сама акушер-гинеколог. Ей что, начмед нужен? Нет. Ей нужен сам Семён Ильич Панин. Но её для него — слишком. Всю жизнь было слишком.