Ротмистр Империи

Но главное – работала сводная группа деятелей искусства. Формально она числилась за Скобелевским комитетом и в состав эскадрона не входила. Но на деле была собрана лично Меншиковым как внештатное подразделение эскадрона. И упаковал ее по последнему писку моды. Он даже пару новомодных кинокамер «Аэроскоп[71]» достал в качестве одной из «заманух», привлекая к этому делу лучших специалистов. Руководителем группы стал Петр Карлович Новицкий – в будущем знаменитый имперский и советский специалист по документальному кино, фото– и кинохроникам. Но уже тогда, в 1915 году, он имел серьезную репутацию и немалый опыт.

Удалось привлечь даже писателя, точнее, поэта. И какого!

В августе 1914 года Владимир Маяковский попытался пойти в армию добровольцем. Но ему отказали, обвинив в политической неблагонадежности. Припомнили ему всякие шалости прочих лет[72]. Он жаждал идти в бой. Грезил этим. Но его туда попросту не пускали, что немало угнетало поэта. Именно поэтому Меншиков начал вербовку с коронной фразы:

– Я дам вам Parabellum!

Буйный, дикий, необузданный Маяковский уцепился за предложение Максима, словно бульдог. Это ведь не по окопам сидеть! Это ведь грандиозное дело! Это ведь натуральный футуризм от войны!

И вот теперь этот взлохмаченный поэт лазил вместе с остальными участниками группы по Калишу.

А во время недавнего боя с полком пробрался в перелесок и с каким-то безумным блеском в глазах смотрел на происходящее. А потом фиксировал в набросках заметок. Деятельный, неугомонный. Он оказался крайне полезным приобретением.

На самом деле Меншиков импровизировал и до конца не верил в то, что Маяковский согласится. Однако тот даже раскачиваться не стал.

– В бой? На территорию германца? Иду!

Но не он один.

Еще в марте Максим смог привлечь в отдельный лейб-гвардии эскадрон унтер-офицера Гумилева Николая Степановича. Это оказалось несложно. Николай Степанович до того служил в лейб-гвардии Уланском Ее Величества полку. А тот в феврале 1915 года сгорел в самоубийственной атаке 2-й гвардейской кавалерийской дивизии в Позене. И Гумилеву оказалось просто некуда возвращаться служить. Вторым довольно ценным приобретением в этом плане был пехотный прапорщик Михаил Зощенко. Тот, в отличие от Гумилева, еще не писал. Но был офицером. Да, ускоренных курсов, но офицером. Более того – он даже написал ему письмо с просьбой о зачислении во вновь формируемый эскадрон.

Так, шаг за шагом, ротмистр собирал блистательную команду деятелей искусства. Но особенного понимания не находил. Все, включая Императора, восприняли этот каприз Максима как блажь. Но не противились больше из любопытства, чем из здравого расчета. Что было верно. Меншиков действовал, прекрасно понимая свои резоны, и, как всегда, держался прежде всего личных интересов.