Вальс под дождём

Я перечитываю их по многу раз, вместе с тобой проходя по улицам и переулкам, чьи названия звучат для меня как музыка: Полянка, Ордынка, Ленивка, Стромынка, Варварка, — в минуты покоя я воображаю, как ты идёшь по Москве, и я смотрю вокруг твоими глазами, отчаянно представляя себя послевоенного."

"Прежде, в мирной жизни, я никогда не предполагал, насколько может быть драгоценен каждый глоток воздуха в родном городе. Москва и моё Тропарёво казались настолько привычными, что я не обращал на них внимания: есть и есть, и так будет всегда. А теперь, издалека, прошлое представляется обратной перспективой: то, что было на заднем плане, стало огромным и непостижимым, а сиюминутное превратилось в незначительное и обыденное.

Наверное, когда война уйдёт в прошлое, перспектива снова поменяет своё направление и огромной и непостижимой для следующих поколений станет война и то, как мы смогли пережить и выстоять.

Войну нельзя забыть и нельзя простить. Такое не прощают! Перед моим ранением наш полк внезапным ударом выбил фашистов из населённого пункта. От артподготовки земля дрожала. Мы кучно били по квадрату, перемалывая в кашу оборону противника.

Со стороны орудий я увидел, как немцы выскочили из окопов и прыснули во все стороны. Они бежали в берёзовую рощу, петляя и падая. Роща дрожала от взрывов и била их, хлестала ветками, словно хотела смести эту нечисть с лица земли. Когда мы вошли в посёлок, жители плакали от счастья и целовали стволы наших орудий, а я думал о том, что мне наверняка попался хоть один снаряд, который прошёл через твои руки, а значит, даже в бою ты рядом со мной. Мы взяли в плен около двухсот фашистов — жалких, дрожащих от страха, похожих на стаю обезьян во время бури. Они бормотали оправдания, просили их не убивать. Подумалось, что фрицы теперь совсем другие, чем в сорок первом. Тогда они шли победителями — наглые, ухмыляющиеся, пьяные от собственного могущества решать, кому жить, кому умереть. Прежде, когда разведка приволакивала языка, захваченный смотрел на нас свысока и кричал “Хайль Гитлер”, а теперь всё чаще в ход идёт “Гитлер капут” и униженные рассказы о детях в Германии и несчастной фрау, что ждёт не дождётся единственного кормильца. Ох, лучше бы они молчали о своих детях — то, что они делали с нашими детьми, не поддаётся уму-разуму. И это та самая, “просвещённая” Европа, которой восторгались русские классики, которую ставили в пример лапотной России! Да, мы лапотные, мы в ватниках и ушанках, сердитые и неулыбчивые, но никому из нас не придёт в голову варить из людей мыло и выкачивать кровь из детей, а пеплом сожжённых удобрять поля в фольварках.

От всей души надеюсь, что скоро выпишусь из госпиталя и снова пойду громить утончённых любителей Гёте, Шиллера и машин-душегубок.