Шипы в сердце. Том первый

Ненависть к Вадиму (которую я вынашивала в себе два года — как беременная слониха), просто ни о чем, в сравнении с тем, как мне хочется выцарапать «любимому крестному» его поганые глаза.

Но вместо этого я киваю. Медленно, почти незаметно.

Внутри все кричит: «Нет! Никогда! Я не предам его! Я не смогу!»

Но губы шепчут:

— Хорошо. Я попробую.

«Попробую». Какое жалкое, ничтожное слово.

Гельдман доволен, получил, что хотел — еще одну марионетку, еще один рычаг давления в своей грязной игре."

"А я… Я просто выиграла немного времени. С которым я пока даже не знаю, что делать.

— Вот и умница, Крисочка. Я всегда знал, что ты девочка сообразительная. Не зря Сергей тобой гордился. — Он сально усмехается, уже даже не скрывая, что пялится на мои ноги. — Ну, по-своему, конечно.

Я первой дергаюсь на ноги, слишком резко.

Гельдман следит, снова хмыкает, допивает коньяк и поднимается следом.

— Запиши номер, — выразительно ждет, пока я достану телефон, под диктовку запишу проклятые цифры. — Скидывай туда любую информацию, но если будет что-то важное — лучше звони и мы договоримся о встрече.

Я подписываю номер первым, что приходит в голову — Марина-Ноготочки.

— Это номер моего секретаря, — как будто читает мои мысли Гельдман. — Анжелочка умная девочка, она научена отвечать так, чтобы не вызывать подозрений.

Я с трудом выуживаю из себя что-то похожее на облегчение, хотя с каждой проведенной рядом с ним минутой мне становится только еще больше душно. Как будто объем моих легких за полчаса разговора скукожился до размеров теннисного мячика.

— Просто будь хорошей курочкой, — он наклоняется и почти по-отечески треплет меня по щеке холодной, как лед, ладонью, — не пытайся меня обмануть — и все пройдет гладко и безопасно.

А между строк читается очевидное: «Вздумаешь меня наебать — и тогда тебе точно пиздец».

— Кстати, Крисочка, — Гельдман делает широкий приглашающий жест, — можешь развлечься, если хочешь. Для моей любимой крестницы все напитки и закуски за счет заведения.

И с барского плеча толкает мне в ладонь гладкую черную фишку, номиналом в целую сотню. Она ощущается раскаленной, как будто вот-вот прожжет кожу до мяса и кости.

Он уходит, оставляя меня одну за столиком, в этом сверкающем, позолоченном аду. Я сижу еще несколько минут, не в силах пошевелиться.

В ушах все еще звучат его слова. Про отца. Про то, что он хотел убить маленькую, двухлетнюю дочку Вадима. Дочку, чей самодельный браслет из пластмассовых бус он носит на запястье рядом с золотым «Ролексом» и именно его, а не часы за несколько десятков тысяч евро считает главной своей главной драгоценностью.