Шипы в сердце. Том первый

Тот, который с утра строит из конструктора нелепую башню, обреченную на неминуемое разрушение, и тот, кто с серьезным лицом обсуждает преимущества розового клея с блестками над обычным.

Стаська, получив свои подарки, которые я привез из Калифорнии, уже с головой ушла в сборку какой-то сложной роботизированной хреновины, которую, по идее, собирают подростки, а не четырехлетние девочки. Но моя дочь — не обычная девочка. Она — моя личная маленькая Вселенная, живущая по своим законам. И я готов сжечь весь мир дотла, лишь бы в этой Вселенной всегда светило солнце."

"— Пап, смотри, — она тычет мне под нос какую-то микросхему, — если поменять поля… полярность на этом контакте, можно увеличить крутящий… момент. Но тогда код… придется переписать.

Я уже даже не удивляюсь.

Я просто привыкаю и заранее готовлюсь к тому, что подростковый кризис настигнет ее лет в десять и это будет маленький пиздец, но пока у меня еще есть время подготовиться.

— А это точно так должно быть? — тычу пальцем в какую-то деталь, которая на мой дилетантский взгляд, прикручена точно неправильно.

— Точно, — уверенно кивает она, нажимает на кнопку на специальном пульте — и фиговина начинает двигаться. Только теперь понятно, что это рука.

— Ты у меня гений, Станислава Вадимовна.

Она гордо задирает нос. Вся в меня.

После недели разговоров по телефону и чтения сказок по видео-связи, весь этот день принадлежит только ей. Развивающий центр, где она с упоением ковыряется в каких-то проводах с другими такими же маленькими гениями. Потом — обед, где я, все-таки уговариваю ее съесть пасту, но поддаюсь на уговоры перед возвращением домой все-таки купить ей сладости и молочный коктейль. А после — встреча с психологом.

Анна Сергеевна — приятная женщина лет сорока, единственная, кто смог найти подход к моему маленькому урагану. Она говорит, что одаренность — это не только дар, но и огромное бремя. Что психика Стаси похожа на натянутую струну, и моя задача — не дать ей порваться.

Я помню, как эта струна чуть не лопнула два года назад. Помню ее пустые, остекленевшие глаза после аэропорта. Ее молчание, которое длилось три мучительных месяца. Ее ночные крики. И свою собственную беспомощность, свою ярость, свой холодный, выверенный план мести. Я тогда едва удержал своего внутреннего Цербера на цепи. Едва снова не переступил черту, за которую когда-то поклялся себе больше никогда не заступать.

До сих пор иногда просыпаюсь по ночам, потому что снится, что Шутов не успел и Стаська… Каждый раз, когда смотрю на дочь, на ее безмятежное лицо, когда она спит, накрывает ледяной волной страха. Страха ее потерять. Это мой личный ад и моя незаживающая рана.