Следствие ведут знатоки

Он нужен, чтобы дохляков охранять. Чтобы им тоже что-то в жизни доставалось!

Афоня зааплодировал.

— А если, скажем, я — волк, — сжал Сергей Филиппович сильный жилистый кулак, — за каким чертом мне вкалывать рядом с Красной Шапочкой? Она кушает манную кашу, а мне нужно мясо!

Официант, пробегавший мимо, принял реплику на свой счет:

— Помню-помню, три филе. Сию минуточку будет готово.

Все засмеялись."

"— Еще по одной, — взялся Сергей Филиппович за бутылку. — Люблю я вас, ребята. Хочется сделать из вас таких людей, чтобы как нож в масло!.. Я ведь тебя вот этаким помню, — показал он Игнату чуть выше колена.

 — Афони еще и на свете не было.

— Не могу понять, как без меня обходились?

— С трудом, — ответил Сергей Филиппович.

Всего три месяца назад постучал в их дверь этот нежданный человек. Отрекомендовался давним другом семьи и таким сначала показался обременительным! Угощай его чаем, проявляй внимание, рассматривай пожелтевшие фотографии, с которых бесплотно улыбается молодая красивая мама, а крошечный Игнат сидит на плече этого самого Сергея Филипповича — тогда еще без залысин и морщин.

А потом — очень скоро — братья обнаружили, что ждут его нечастых визитов, что с ним далеко не скучно и словно бы не так беззащитно на свете. О себе Сергей Филиппович говорил мало и с горечью: был художником, успеха не добился, сменил множество профессий, долго жил в северных краях, подробности когда-нибудь после… Ребята подозревали, что он сидел, но в их представлении сидеть он мог только «за политику», а это добавляло уважения.

— Смотрю я на тебя, Игнаша, и будто себя в молодости вижу. Тоже без отца, тоже без порток, в башке планов вагон, а что впереди — неизвестно…

Когда Сергей Филиппович начинал вспоминать родителей Никишиных, бабушку, Игнату делалось приятно-печально, но и неловко, потому что старик (всех, кому за пятьдесят, Игнат относил к этой категории) впадал в сентиментальность, а сентиментальность Игнату претила.

Но сегодня, под хмельком, он и сам как-то размяк, настроился на чувствительный лад.

— Почему вы бросили живопись, Сергей Филиппович? — спросил он.

— Молодой был, жадный до жизни. А чистым искусством сыт не будешь. Да и что за искусство было? Меня с приятелем пригрел один тогдашний мэтр, — он желчно скривился.

 — Приятель сапоги писал, я — погоны и пуговицы. Поточным методом… Приятель ныне член Союза. А у меня смирения не хватило. И пошло носить…

— Жалко. У вас ведь глаз есть.

— Был. Много чего было. Был талант — погиб. Была любовь, и тоже… не осилил. Трудно все складывалось. У нее был муж, ребенок. Разводов тогда не давали… Да что говорить!

Афоня уже некоторое время беспокойно ерзал, наконец поднялся:

— Извините, я…

— Валяй.