Следствие ведут знатоки

— Хорош, спору нет. Работа тончайшая, изящная. Я видел бокал золотой и пресс-папье — камень, а сверху спит серебряный лев. Производит впечатление. Но как представишь себе, что на то пресс-папье можно машину купить…

— Да будет!

— Честное слово! Мода, Александр Николаевич. Фаберже сейчас так превознесли — куда твой Бенвенуто Челлини!.. Попробую аккуратно расспросить, у кого есть книга. — И Ковальский, старый плут, подмигивает.

— Буду благодарен, Сергей Рудольфыч. Мне вас послал счастливый случай. Начинаю подумывать, а не удастся ли через вас некому Саше, владельцу дачи в южных краях, затесаться в среду художников и коллекционеров?

— Хм… — Ковальский чешет кончик носа.

— Если просьба бестактна — скажите напрямик.

— Вот что я скажу напрямик, Александр Николаевич, — не колеблется Ковальский. — Вы и Пал Палыч — люди, которым я верю. Так что готов… И, кстати, как говорит одна моя покупательница, «мне в голову зашла мысль». Есть пройдошный малый, общий любимец, он всюду вхож. А я с ним на короткой ноге. Представлю вас в лестных тонах, думаю, он познакомит с кем надо.

10

Старик Боборыкин с головой погружен в работу — занимается своей картотекой.

На каждой карточке — фамилия коллекционера и список вещей, которыми тот владеет. Боборыкин заносит сюда также сведения о совершающихся сделках: он всегда в курсе движения товара на художественном рынке. Сверяясь с записями на отдельных листках, он делает пометки в карточках.

— Модильяни… Списываем Модильяни с Ветчинкина, поскольку он перекочевал к Орлецкому… А Ветчинкину заносим два эскиза Коровина… на доброе здоровье… Шадрин расстался с Верещагиным… Взял оного Верещагина Боборыкин, и правильно сделал… Так, Рязанцев.

Покойного Рязанцева изымаем, да будет ему земля пухом. С Рязанцевым хватит возни на полдня…

Боборыкин потирает руки, смакуя предстоящую возню с наследием женского врача. Очень некстати кто-то звонит в дверь. Боборыкин прикладывается к глазку в передней — Ким Фалеев! Волосы взлохмачены, галстук на боку.

— Опять навеселе? — ворчит старик, отпирая.

— Я навеселе не бываю. Либо пьян, либо трезв. Сейчас просто веселый… — Ким шумно врывается в комнату. — Батюшки, что я сподобился узреть! Знаменитая картотека! Холодная летопись человеческих страстей и безумств.

— Не трогай!

— Не трогаю, на шута она мне.

Боборыкин снова садится за дело, но парень ему мешает.

— Я, по счастью, не собиратель чужого, — разглагольствует тот, — я художник, творец. Лет через пятьдесят начнут коллекционировать меня, Кима Фалеева! — и неожиданно дурным голосом запевает: «Гори, гори, моя звезда-а…»

Боборыкин вздрагивает.

— Фу, чтоб тебя! До чего ты весь крученый-верченый. Полчаса сычом смотришь, полчаса песни поешь.