Бумажный занавес, стеклянная корона

Он должен был, должен оставить здесь свой клятый сотовый!

– Куда ты его дел, сволочь?

И в следующую секунду она заметила серебристый бок айфона, сверкнувший в луче заходящего солнца. Отдернув штору, Кармелита схватила телефон и издала глухой рык: экран был заблокирован паролем.

В коридоре послышались шаги. Она уже слышала, как проворачивается ручка двери, и нырнула за штору, мысленно возблагодарив Грегоровича за пристрастие к избыточно пышному декору. Ее саму эти пыльные тряпки только душили. Но сейчас, прячась в тяжелых складках и чувствуя себя молью, забравшейся в шубу, Кармелита ласково коснулась пальцами мягкой бархатной ткани. «Спасибо, милая».

Вещи она благодарила куда чаще, чем людей.

– Где я его, куда я его… – послышалось бормотание.

Протопали совсем рядом, возбужденно и быстро. Кармелите показалось, что ее обожгло через штору горячее дыхание. «Не дури!» – одернула она себя.

Портьеру резко дернули – Кармелита чуть не вскрикнула и подалась в сторону вместе с ней. Рука в желтом пиджаке захлопала по подоконнику, словно Бантышев не верил собственным глазам.

– Ну что такое! – произнес обиженный голос. И прибавил тем же обиженным тоном несколько ругательств.

Кармелита крепче сжала прохладный пластик.

– Позвонить… Позвонить, черт!

Снова хлопнула дверь. В комнате стало тихо.

«Пошел искать кого-нибудь с телефоном, чтобы позвонить на свой собственный», – поняла Кармелита.

Она выбралась из своего укрытия, не выпуская аппарат из рук. Пока Бантышев суетится, она будет уже далеко. Пусть ломает голову, где забыл свой драгоценный айфон.

Вопрос только в том, как разобраться с паролем.

Кармелита кошкой скользнула из комнаты. Ей показалось, что она слышит шаги возвращающегося Виктора. Хороша она будет, если сейчас в ее руке заорет телефон!

Сунув добычу в глубокий карман платья, она быстро и бесшумно убежала, не обернувшись.

А если б обернулась, увидела бы свидетеля ее бегства.

Ася Катунцева стояла за углом и, нахмурившись, смотрела ей вслед.

3– Так зачем вы пригласили Джоника?

– Сглупил, – не задумываясь, признался Грегорович. – Хотел на его тщеславии сыграть. Мы же, артисты, народ падкий на лесть в любом ее виде.

– А Джоник был артист?

– О, еще какой! Только не в том смысле, в каком вы думаете. Он был артист не на сцене, а по жизни. Ему вечно из себя что-то изображать надо было! Ну да мы здесь все такие.

Грегорович указал на себя, сделал ладонью жест, словно снимает маску, и внезапно предстал перед Бабкиным и Макаром с глубоко несчастным лицом. Углы губ опущены, в глазах застыла боль.

За спиной Сергея отчетливо хмыкнул камердинер.

Грегорович еще раз провел рукой в воздухе – и образ страдальца исчез.