Сохраняя веру

Однако он не уходит. Мэрайя ловит себя на том, что оценивающе разглядывает его, как стала бы делать любая женщина на ее месте. Гладкие темные волосы спускаются на лоб острыми пиками. Пальцы длинные. Голубые глаза светятся изнутри.

– Кем вы были раньше? – вдруг спрашивает она.

– Прежде чем реинкарнировал в такого засранца? – смеется он.

– Нет. – Мэрайя краснеет. – Прежде чем стали атеистом. По рождению вы же, наверное, принадлежали к какой-нибудь Церкви? К Епископальной, или Методистской, или Католической?

– К Южной баптистской.

– У вас для этого подходящий голос, – не успев себя одернуть, произносит Мэрайя.

– Зато неподходящее нутро. – Иэн прислоняется к стеклу плечом и скрещивает руки. – Я не смог воспринять образ Христа.

– Тогда, может быть, вам подошел бы иудаизм или ислам?

– Нет, дело не в том, что мне нужен другой мессия. Я не могу смириться с тем, что любой родитель, включая Бога, может сознательно заставить своего ребенка страдать. – Иэн смотрит на младенцев, лежащих рядком. – Я не могу молиться тому, кто это допускает.

От удивления Мэрайя теряет дар речи. Сейчас Иэн Флетчер сформулировал свою мысль так, что трудно не согласиться.

Она все еще пытается подыскать какой-нибудь ответ, но он улыбается, выводя ее из раздумий, и мягко говорит:

– В одно я верю на сто процентов: с вашей дочкой все будет хорошо.

Иэн наклоняется, дотрагивается губами до щеки Мэрайи и уходит.

Глава 7

Весь ад… вырвался…

Дж. Мильтон. Потерянный рай

15 октября 1999 года

Вера лежит в больнице уже два дня, ее все не выписывают. На мой взгляд, она здорова, если не считать открытых ран на ладонях, да и те, она говорит, больше не болят. Доктор Блумберг, специалист по хирургии кисти, созвал целый консилиум, но поставить Вере диагноз до сих пор не может, а без диагноза не может нас отпустить.

Я пыталась связаться с Колином, но его автоответчик говорит, что он уехал из города, не уточняя куда. Я пыталась звонить каждые несколько часов, но все без толку. Мама говорит, чтобы я беспокоилась о ребенке, а не о Колине. Она дни напролет проводит с нами в больнице и не понимает, почему мне так не терпится, чтобы нас выписали. Ведь сюда, в стационар, к Вере не пропустят ни репортеров, ни религиозных фанатиков.

Сама я, конечно, езжу домой принять душ и переодеться.

Лагерь, разбитый у нашей подъездной дорожки, не вырос и не уменьшился. Пассионисты на месте, автодом Иэна Флетчера тоже стоит, хотя о нем самом ни слуху ни духу. Это меня не удивляет, а удивляет то, что во время своей последней прямой трансляции он ни слова не сказал о Вериных ранах.

– Ма, – хнычет Вера, – я тебя уже в третий раз зову!

– Извини, милая, – улыбаюсь я. – Я не слышала.

– Ты слишком занята размышлениями, – ворчит мама.

Я не обращаю на нее внимания.