Странный дом. Недетские игры

Оказалось, Долецкий основательно принял на грудь, в чем сам признался на первой минуте разговора.

– Я вас задерживаю? – спросил он. – Я пьян, и, может быть, вы не захотите со мной разговаривать.

Гуров с тоской обвел взглядом кабинет. Весь день они со Стасом не отходили от компьютера ни на шаг, даже перекусить бегали по одному. На подоконнике красовались немытые кружки, вскрытая пачка с сахаром, какие-то объедки на пластиковой тарелке и пепельница, полная окурков. Воздух в кабинете они основательно прокурили, и Гуров подумал, что неплохо было бы убраться перед уходом, а ведь не позвони Долецкий, он бы даже о чистоте и порядке и не вспомнил.

– Как у вас дела? – спросил Гуров больше из вежливости, потому что знал, что ничего нового ему не сообщат.

– Дела обычные, Лев Ива… нович, – запинаясь, ответил Алексей. – Я выпил-то немного, но развезло. Да.

– Идите к жене и ложитесь спать, – посоветовал Гуров. – У вас был сложный день.

– Сейчас других не бывает, – произнес Алексей. – Завтра будет точно такой же. И будет ли легче? Я не хочу просыпаться по утрам, но должен. Я вернулся в семью. У меня украли сына, а потом я вернулся в семью."

"– Да все об этом знают, – вздохнул Гуров, прижав пальцы к векам и вдавив глазные яблоки в глазницы. Ему хотелось на воздух, сесть за руль своей машины и отправиться домой. Улицы пусты, доедет он быстро. Зайдет в лифт, поднимется на свой этаж, откроет дверь своим ключом, потому что Маши дома нет – у нее ночные съемки, а это серьезно. А потом примет душ или обойдется без него. И – спать. А до утра надо еще дожить.

Сказывалась усталость, которой, по сути, и быть не должно. Лев Иванович с неприятным холодком подумал, что дальше будет только хуже. Он не молод, и надо признать, что уже не так быстро соображает. Не потому ли Орлов постоянно подсовывает ему в помощь прокуратуру, что раньше было нонсенсом? Или просто время такое, когда преступления стали другими?

Гуров очнулся. Долецкий неожиданно запел. В ухо Льва Николаевича лилась тихая песня на английском языке, мотива было не разобрать, но сам голос был очень и очень неплох. Лев Иванович поднялся со стула, опустошил пепельницу в мусорное ведро и посочувствовал миру оперы: такие голосовые связки профукали!

Долецкий перешел на прозу.

– Я душу хотел излить, гражданин полковник, – произнес он и шумно задышал в трубку. – Вы не отталкивайте меня. Я виноват, но вы не отталкивайте.

«Началось в деревне утро», – подумал Гуров, отправляя в мусор остатки бутербродов и гору использованных чайных пакетиков.

– Я слушаю, Алексей, но сейчас половина первого ночи, – намекнул он.

– А я недолго.

– Поверю. У меня все равно нет выбора.

– Вот именно, Лев Иванович. Потому что я никому не говорил того, что вы не знаете… прошу прощения.