Табу

– А учитывая стопроцентную продажность Панфилова, это очень подозрительно… – Наскалов задумался, затем снова посмотрел на телефон. – Займусь им лично, ты не обижайся, дорогой тесть, но я нервничаю, когда меня не слышат, ведь это была совсем не просьба…

– Нажремся? – Моисей скривил губы, но тут же выбросил все мысли и снова разлил горючку…

* * *«Местью не решить проблем. В конце концов, станет только хуже.» – вспомнил я свои слова, сказанные однажды Наскалову, и рассмеялся. Скрываемый плотной тонировкой автостекол, курил, выпуская кругляши к потолку, периодически заливаясь в спазме смеха.

Смеялся над собой, над жизнью своей карикатурной. Оливье какое-то. Все через жо**.

– Даже влюбиться нормально не могу…

Подумал и тут же осекся. Что-то новое промелькнуло глубоко внутри, пробираясь сквозь темноту напряжения и усталости. Собственная мысль ускользала от меня, теряясь во всем дерьме, что скопилось за всю жизнь. Что-то неведанное, странное и незнакомое зашевелилось внутри. Оно шевелилось, снимала корку льда со скукоженного реальностью сердца. Билось нервным импульсом по венам и извивалось, подпитывая жажду мести.

Всплеск чувств действовал на меня немного странно. Какое-то неправильное и даже немного преступное спокойствие превращалось в пламя. Оно теплилось ласковыми языками, не давая отступить. Я все решил. Пусть будет так…

«Такой человек не может ходить по земле», – ответил мне тогда Олег и был прав. Только сейчас понял, что осуждал его тогда. Сам, не будучи моралистом, осудил человека, избавившего город от уродливого гнойника, а теперь? Должен осудить себя? За неспособность найти альтернативный выход? За экстремальные способы решения проблемы, за нетерпимость и категоричность.

Должен лишь потому, что я человек. Да, должен! И с этим жить только мне. Докурив сигарету, затушил её о пластиковую панель угнанной тачки у дворника в доме Моисея, старика Мурата. Ну как угнанной? А нагло экспроприированной, пока тот дремал на зимней рыбалке, опустив удочку в толстый слой льда. Прекрасно знал, что хозяин не бросит любимого собеседника, с кем уже много лет встречает рассветы, затягивая кабинет густыми клубами сигаретного дыма, и подгонит очередную рабочую «лошадку». А то, что упорный и ворчливый Мурат напишет заявление в ментовку – я не сомневался."

"Действовать нужно быстро, мгновенно, содрать как пластырь. На душе, как ни странно, было спокойно. Мысли текли медленным потоком осеннего ручья, сердце отбивало размеренный темп, а на душе трещала напряжением тишина. Смирился с тем, что выхода другого нет. На весах стояло многое. Панфилов был противовесом многому: спокойствию, а также тому хрупкому «мы», что зародилось совсем недавно и стоило сотни таких гнилых Панфиловых.