Тайная беременность. Девочка Громова

Нас ограбили?

Не разуваясь, прохожу вглубь квартиры. Мало ли, вдруг осколки долетели досюда?

Посматриваю на лестницу, нахожу белую рубашку, принадлежащую Громову. Нет, не ограбили…

Вернулся, взбесился, всё разрушил. И зачем?.. Даже бар свой не пощадил. В мясо просто. Мне даже становится его жалко, хотя алкоголь я воспринимать перестала.

М-да… и что у него случилось?

Глава 52

После ночной уборки болят все мышцы, в особенности спина. Я долго стояла, согнувшись в три погибели, собирая стекло и подметая веником заметные осколки. Убирала бар почти до самого утра. И этот Громов даже не вышел, не проснулся от шума пылесоса.

Я могла спокойно пойти спать, но с утра мы встретились бы, и вопрос всё равно сорвался бы с моих губ. Поэтому, решив избежать утреннего разговора, убрала весь бардак. Чтобы потом ему было стыдно, что за ним его хаос весь убрали.

Но он молча, ни проронив ни слова, собрался, дождался меня, держась за больную голову, и мы поехали на работу. Чтобы не тухнуть с ним в одном кабинете, решила выйти на улицу. Погода хорошая, тёплый ветерок ласкает кожу, а свежий воздух попадает в ноздри, делая настроение каким-то… воздушным. Лёгким. Летним.

Рассматриваю вывеску и думаю, на что сменить сверкающую полуголую девушку. Смотрится некрасиво, вульгарно, да и уже приелась. Нужно что-нибудь другое. Незаезженное, но точное, меткое.

Стоит переговорить с дизайнером, но потом, когда у меня будут варианты.

– Решили навести марафет, Ярослава Максимовна? – Григорий, охранник в дневное время, отвлекает меня от мозгового штурма.

– Да, – прислоняю шариковую ручку к губам и ловлю себя на вредной привычке – кусать колпачок. – Пока есть желание, надо…

Стоит сказать эти слова, как рвение заниматься всем этим пропадает. Хочется сорваться с места и, не видя ничего вокруг, сбежать и спрятаться где-нибудь вдали от Эмина.

Он выходит на улицу, встаёт рядом. Смотрит вверх, туда же, куда и я.

– Ты, как будущая владелица, уверена, что её нужно трогать? – общается со мной как ни в чём не бывало. У меня жгучее желание проигнорировать его. Сделать вид, что мне больно, обидно, и я не хочу с ним говорить. Но хоть во мне и бурлит, как в котелке на огне, сквозь зубы сухо чеканю:

– Да.

– И на что?

– Пока не знаю.

Специально делаю такой тон, говорящий с самого начала об одном: «отвали от меня».

Глаза болят смотреть в небо, но не знаю, куда их деть. Шея затекла, и я, всё же не выдержав, отворачиваюсь. Осматриваюсь по сторонам, думая, где присесть, лишь бы не стоять с ним рядом.

Мне не неприятно, нет.

Просто при виде него внизу живота тянет, напоминая о нашей маленькой ошибке."

"По-другому я никак не могу это назвать. И горько, и досадно. Болит всё изнутри.

Без Громова я забыла об этом на какие-то десять минут.