Тринадцать

Тоже выпрямившись, я заметил, что Веласкес держится за голову. Ремнем он не пристегнулся. Перед лобовым стеклом нашей машины из искореженного капота вздымался фонарный столб.

Прежде чем Андерсон успел выстрелить еще раз, я поджал колени к груди, ухватился обеими руками за ручку над своей дверцей и нацелился обеими каблуками прямо Андерсону в физиономию. Мое тело разогнулось как лук, из которого только что выпустили стрелу. Я ударил ногами что было сил – и промазал. Попал по корпусу. Однако так, что Андерсон выпал из-за приоткрывшейся после столкновения дверцы на улицу.

Этот последний пинок отобрал у меня последние силы. Я попытался сесть, но боль была просто невыносимой. Я плюхнулся обратно на спинку сиденья, пытаясь криком выгнать ее. Надо было двигаться. Надо было выбраться на хер из этой машины, но я даже не мог нормально сидеть. Дыхание врывалось в меня короткими толчками, каждый из которых был вспышкой мучительной боли.

– Тебе конец, сукин сын! – выкрикнул Грейнджер.

Подняв взгляд, я увидел, как он отступает от водительской дверцы. Собственно дверца практически отвалилась после столкновения со столбом, а самого его наполовину выбросило из машины. Я слышал, как его ботинки хрустят по битому стеклу, усыпавшему улицу. Видеть его я мог лишь частично, но все-таки заметил, как он вытаскивает свой ствол из наплечной кобуры. Перешагнув через Андерсона, Грейнджер крикнул: «Он вооружен!», после чего выстрелил.

Я прикрыл голову.

Удара пули я не почувствовал. Боли тоже. Ощутил лишь, как в лицо мне ударили горячие брызги.

Веласкес держался за плечо, крича от боли.

Грейнджер окончательно пристрелил его. Я услышал хлопок выстрела, и голова Веласкеса треснула, как арбуз.

– Ты только что убил полицейского! Вот что случается, когда грозишь нам службой внутренних расследований! – крикнул он мне.

И тут я наконец увидел его лицо. Согнувшись, Грейнджер упал на колени. В руках он двуручным хватом держал пистолет. Нацеленный мне прямо в голову. Андерсон лежал на тротуаре прямо за ним; я видел лишь его руку, поднявшуюся в воздух за спиной у Грейнджера."

"Мне захотелось вскрикнуть. Заорать. Но с губ не сорвалось ни звука. А если б и сорвалось, я все равно ни черта не услышал бы. Все, что я мог слышать, – это шум собственной крови в ушах, словно шум океана. Мой пульс чередой звуковых волн колотил у меня в голове.

Злость пришла быстро, как только я подумал о дочке. Этот человек собирался отобрать у нее отца. Говенного отца, но все же отца. Упершись одной рукой в кожаное сиденье, я оскалился и вложил все свои силы в попытку нагнуться. Маленький пистолетик, который Андерсон сбросил на коврик перед сиденьем, был в каких-то дюймах от моих пальцев. С таким же успехом он мог находиться на другом конце футбольного поля.