Ты теперь моя

Открывает бардачок, извлекает оттуда пачку влажных салфеток и принимается оттирать от крови лицо, шею и руки.

— Сука, показушник, бля, — выплевывает Чарли сквозь смех, и я только сейчас понимаю, что, наконец, услышала, как он разговаривает.

Первый раз его замечание «Фроловские» прошло мимо меня по причине сильного волнения.

Машина трогается. Едем медленно и в полной тишине. Я бы могла ее нарушить, но еще не нахожу слов, с которых лучше начать. Взрываюсь дома, когда Рома отдает распоряжение сервировать стол и скрывается в ванной первого этажа. Врываюсь следом за ним, не озадачиваясь, понравится ли ему это или нет.

Встречаемся взглядами в зеркале. Его — тяжелый и темный. Но есть в нем что-то еще. Это чувство окатывает меня с ног до головы жаром.

Какое-то время еще сохраняем тишину. Пока он подворачивает рукава по локоть, подставляет ладони и предплечья под поток воды. Склонившись, несколько раз ополаскивает лицо, затылок и шею."

"Встряхивает кисти, но не спешит брать полотенце. Давая холодным каплям стечь по лицу за ворот перепачканной рубашки, вновь возобновляет зрительный контакт со мной.

— Последнее предупреждения, Юля.

Еще раз ты ослушаешься приказа, посажу дома под замок.

Меня разрывает от противоречивых чувств. Слишком много их. Это и злость, и радость, и страх, и отчаяние, и тоска, и предвкушение… Слишком много и слишком сильно — сминает душу. Выворачивает наизнанку.

— Я не хотела. Испугалась, услышав выстрелы.

— Ты подставилась. И кроме того отвлекла меня.

— Прости, — впервые произношу это настолько искренне. — Тебя пытались убить?

— Никто не пытался меня убить.

— Но чья это кровь? Кто стрелял? Что произошло?

Не хочу его нервировать.

Вижу, что и так на пределе. Мне просто все еще до ужаса страшно. За него.

— Никто не пытался меня убить, — упорно и ожесточенно повторяет Саульский, опуская все остальные вопросы.

Сжимает края фаянса пальцами. Склоняя голову немного ниже, уводит взгляд. Мне тотчас становится холодно. Я хочу его обнять, коснуться его огня. Пусть обжигает.

И я обнимаю. Подхожу сзади, обхватываю руками, утыкаюсь носом между лопаток, игнорируя острый чужеродный металлический запах, вдыхаю лишь его собственный.

Саульский не двигается.

Я тоже.

— Прости. За все, что я делаю неправильно. Прости.

Размыкая мои кисти, он медленно оборачивается. Поджимая губы, долго всматривается мне в глаза. Ничего не говорит.

Может, у него, как и у меня, слова закончились? Может…

Хватаясь за окровавленный воротничок его рубашки, я приподнимаюсь на носочки. Приближаюсь медленно, взглядом уговаривая не отталкивать. Он прослеживает эти манипуляции: смотрит мне в глаза, на губы, снова в глаза, и снова на губы… С шумным выдохом легко касаюсь его влажной кожи.