Ученица. Предать, чтобы обрести себя

Я начала искать сигналы, которые помогли бы понять эту разницу. И находила их повсюду.

Как-то в воскресенье я помогала маме готовить жаркое на ужин. Отец стащил ботинки и ослабил галстук. Он без умолку говорил, как только мы вышли из церкви.

– Подол платья Лори на три дюйма выше колена, – говорил он. – О чем только думала эта женщина, надевая такое платье?

Мама рассеянно кивала, нарезая морковь. Она давно привыкла к лекциям и проповедям.

– А Дженет Барни? – продолжал отец. – Если женщина надела блузку с таким глубоким вырезом, она не должна наклоняться.

Мама кивнула. Я вспомнила бирюзовую блузку Дженет. Вырез был всего на дюйм ниже ключиц, но блузка была довольно свободной. Я представила, как она наклоняется, и поняла, что обзор будет замечательным. В то же время я подумала, что в облегающей блузке Дженет могла бы наклоняться без страха, но при этом выглядела бы еще более нескромно. Праведные женщины не носят облегающей одежды. Такая одежда для других.

Я пыталась понять, насколько же облегающей может быть одежда, и тут отец сказал:

– Дженет ждала, пока я посмотрю на нее. Она хотела, чтобы я это увидел.

Мама неодобрительно щелкнула языком, а потом стала резать картошку. Эти отцовские слова я запомнила очень отчетливо, хотя напрочь забыла многие такие же. В последующие годы я очень часто вспоминала эти слова. И чем дольше я над ними думала, тем больше боялась, что стану неправедной женщиной. Иногда я не могла сдвинуться с места, настолько боялась ходить, наклоняться или приседать, как они. Но никто никогда не учил меня, как надо наклоняться, поэтому я знала, что наверняка поступаю неправильно.

Мы с Шоном прослушивались на мелодраму в нашем театре. На первой репетиции я встретила Чарльза и половину вечера набиралась смелости, чтобы заговорить с ним. А когда заговорила, он признался мне, что влюблен в Сэди. Конечно, это было далеко от идеала, но зато у нас появилась тема для разговора.

Домой я возвращалась с Шоном. Он сидел за рулем и смотрел на дорогу так, словно она его смертельный враг.

– Я видел, как ты разговаривала с Чарльзом, – сказал он. – Тебе же не хочется, чтобы люди думали, что ты из таких девушек?

– Из каких?

– Ты знаешь, о чем я…

На следующий вечер Шон неожиданно зашел в мою комнату и обнаружил, что я подкрашиваю ресницы старой тушью Одри.

– Ты красишься?

– Ну да…

Шон повернулся, чтобы выйти, но в дверях задержался.

– Я думал, ты лучше… А ты такая же, как все.

Он перестал называть меня сладшей местрой.

– Пошли, Рыбьи глазки! – крикнул он мне как-то раз в театре.

Чарльз с любопытством посмотрел на него. Шон начал объяснять это прозвище, а я принялась хохотать, надеюсь, достаточно громко, чтобы он замолчал. Я смеялась, словно мне нравилось, когда меня так называют.