Удар «Молнии»

И следовало признать, работала отлично, профессионально, четко, как аптекарь, дозируя правду и ложь. Грязев оценил это, как хладнокровный выстрел противника на поединке, но все равно оставалось ощущение горечи, обманутых чувств.

— В понедельник я найду тебе врача, — пообещал он. — Пусть лучше мое семя погибнет, чем растет в дурной земле.

В понедельник же с раннего утра его пригласил к себе Халид и был уже не тем расслабленным добряком, готовым жертвовать своей наложницей. В штабе сидел Бауди, в противовес начальнику «Шамиля», предупредительный и вежливый, как всегда готовый помочь в любом деле, кивающий, улыбающийся — эдакий китайский болванчик.

— Пришло время считать цыплят, — заявил Халид. — В Советской Армии это называлось осенняя поверка. Ну, а мы назовем — выпускные экзамены. У нашего дорогого Бауди находится пакет… с определенной задачей. Скажу откровенно, Александр, я не знаю, что в пакете. Вскрыть его следует в то время, когда этого потребует обстановка.

— Игра в «Зарницу», — пробубнил Грязев. — Детский сад…

— Путь у нас долгий, не простой, — закивал Бауди. — Тебе мы доверяем, ты профессионал, но люди в группе разные и до определенного момента ничем не связанные друг с другом…

— Скажи прямо — нужно их повязать кровью! — отрезал Грязев.

— Можно считать и так, — ушел от прямого ответа Бауди. — Ты хочешь предложить что-то другое?

— Что предлагать, если в мире все давно уже придумано! Где будет операция? В Курдистане?"

"— Нет, на Балканах. Через час подойдет автобус. Так что впереди снова увлекательное путешествие.

— Через час я ехать не могу, — заявил Саня. — Мне нужно в город, свозить жену в больницу.

— Она что, заболела? — участливо поинтересовался Халид. — Почему не сказал вчера?

— Это вас не касается!

Он знал, что его сейчас ни за что не отпустят даже с территории лагеря, несмотря на доверие. С этого момента, по сути, началась какая-то операция, теперь уже не учебная, хотя носила экзаменационный характер.

— Клянусь, я позабочусь о твоей жене! — заверил Халид. — Вот тебе рука! Езжай со спокойным сердцем.

Грязев ни на минуту не сомневался, что о Вале-Ларисе здесь позаботятся, не оставят в одиночестве и тем более не вышвырнут из Турции без гроша в кармане.

Времени оставалось лишь забежать домой, собрать кое-что в дорогу и проститься с женой, как рассчитывал Саня, навсегда. Едва услышав, что он уезжает, Валя-Лариса устроила истерику — тихую, беззвучную, слезную, чтобы проняло глубже, чтобы потом еще долго стояла в глазах и колола память, поскольку знала, что крик и рев вызовут только отвращение. А так — немой укор, тягостное ощущение собственной вины… — Прощай, Лариса, — сказал он спокойно.