Удар «Молнии»

Ямка на подбородке тоже углубилась, и бритва не доставала дна…

Кое-как содрав с лица проволочную щетину, он умылся и еще раз полюбовался на себя в большое зеркало.

Было полное ощущение, что перед ним — чужой человек, чеченец, сбривший бороду — там, где не было волос, кожа отливала чернотой, вовсе не похожей на загар. А на переносье появились синеватые пятна-наколки, оставленные каменной крошкой в одной из перестрелок.

Стало еще хуже, чем раньше. Идти в таком виде к женщине может позволить себе разве что жлоб, вернувшийся с золотых приисков. А денег нет даже на цветы…

Тогда он снова переоделся в спортивный костюм, теперь свой старый, и неожиданно понял, что его стесняет, что больше всего заставляет искать себе какую-то приличную, нормальную форму.

И хоть три часа вертись перед зеркалом, как барышня или обезьяна, — ничего не поможет.

Потому что идти просто стыдно. И рожа тут ни при чем.

Они, мирные обыватели, давно хлебают позор, и поди уже осатанели от него, от цинковых гробов, от иезуитства политиков — от всего, чего так хотел Миротворец.

Можно открыть дверь и услышать: «Что вы там наделали, подонки?.

.»

Много чего можно услышать.

Уходил героем — обыватели предчувствуют удачу, потому и обыватели — вернулся побитым псом. И нечего на зеркало пенять, коли рожа крива.

Глеб прошел на цыпочках в комнату, завалился на диван, заложив руки за голову: вообще-то приятно просто лежать, глядя в потолок. И мечтать, например, о том, как сейчас скрежетнет ключ в замке, послышатся легкие стремительные шаги и перед ним предстанет «кукла Барби». Или «мягкая игрушка» — все равно. Обе придут в недоумение, потом — в восторг, разом бросятся на шею, зацелуют, заласкают.

Потом скинут красные шелковые халаты…

Мечтать на диване интереснее, чем горлопанить на площади.

Он, похоже, задремал, поскольку в первое мгновение не понял, звонит телефон или звонят в дверь."

"Если учесть вековую пыль в квартире, то любой звонок сейчас — чудо.

Он сосредоточил внимание и понял, что звонит телефон, почему-то не отключенный, хотя не платили два года — совершенно невероятно для рыночных отношений.

Значит, чудо…

Он подкрался к книжной полке, где стоял аппарат, сдерживая трепещущее по-мальчишески внутреннее нетерпение, снял трубку, приставив к уху, сказал дурашливым, совсем не кстати, голосом:

— Вас слушают, мадам!

— Здорово, заяц, — буркнул дед Мазай.

 — Знаю, что появился… Слушай внимательно. Через полтора часа приеду. Не один. Есть серьезный базар О жратве и выпивке не суетись, привезем с собой. А пока отдыхай.

Он нарочито говорил вульгарно и грубо — играл под «крутого», скорее всего, из-за привычной конспирации И голос был старческий, непохожий…

— Мадам, вы ошиблись номером, — съерничал Глеб.