Удар «Молнии»

Кроме того, водительское удостоверение, паспорт на автомобиль «Волга» с казанской регистрацией, пропуск на какой-то завод без указания названия, но с шифром и пометкой «ИТР», записка на арабском языке, выполненная на фирменном бланке клуба «Горный орел», девять визитных карточек на имя коммерсанта Хакимова с гостиничным номером телефона и девятьсот тридцать американских долларов. Водитель же Кархана — коренной москвич Гусев Александр, сорока двух лет, имел при себе оружие — пистолет Макарова с уничтоженным номером, без разрешения, баллон с нервно-паралитическим газом, под свитером «дипломатический» бронежилет — по всей вероятности, телохранитель.

Ведет себя лояльно, жалуется на головную боль, полученную от удара при захвате, однако после осмотра его Отрубиным выяснилось, что водитель постоянно употребляет наркотики — «гонит в жилу»: вены на руках и тыльных сторонах ладоней исколоты, есть признаки наркотической ломки. Сейчас заперт в сауне.

— Дай ключ от наручников, — попросил генерал, выслушав Головерова. — Ко мне никого не впускать. Позову сам.

— Не спускай его с цепи, — посоветовал тот. — Он псих, у него с головой не в порядке, Сергей Федорович! Дед Мазай постучал его ладонью в грудь:

— Если бы тебе довелось такое пережить, что он пережил… Врагу не пожелаешь.

А это у него — второй провал.

Он вошел в зал, затворил за собой дверь и прислонился к ней спиной. Кархан сидел на корточках возле стены с воздетой и прикованной к трубе рукой. Пережатая металлом кисть отекла и посинела. Он медленно повернул голову на стук двери и замер.

— Аллах акбар, Кархан, — негромко вымолвил генерал, приближаясь к нему вразвалку. — Встань, по твою душу пришел, с того света.

Мне нет покоя, и тебе не дам.

Кархан распрямился, взгляд был мутный, утомленный — в самом деле надломлен. Дед Мазай вставил ключ, освободил из «браслета» руку, и она безвольно упала вниз.

— Я поверил в твою смерть, — трудно ворочая языком, проговорил Кархан. — На похоронах был…

— Не тебе же одному позволено воскресать. Вот и я воскрес.

Бывший «грушник» потер отекшую руку, болезненно поморщился: у него было нормальное состояние полной подавленности, обычно следующее за приступом буйства. Сейчас он напоминал боксерскую грушу, которую наконец оставили в покое — обвис, оплыл книзу, отяжелел.

— Пришел спросить, где твоя дочь?

— Не спросить, Кархан. Взять свою дочь.

— Надеешься, что отдам?

— Отдашь, — выдохнул генерал. — И плохо, что не сделал этого сам, когда поверил в мою смерть. Но если я теперь пришел — ты отдашь.

Он снова сел на корточки у стены — то ли зэковская, то ли восточная поза, обнял себя за плечи.

— Думаешь, если переиграл меня, значит, раздавил? Не-ет… Я ведь снова встану. В песках живет ящерица, варан.