В оковах его власти (СИ)

Затем он медленно встал и положил на мой рабочий стол сначала конверт, а поверх них ключи, звягнув железом по деревянной поверхности. Затертые и старые, они сейчас больше походили на антиквариат. Старый фонд.

—Передашь Рустаму, когда придет время. А письмо…прочитай. По-хорошему я вообще не должен был тебе его показывать, но я переварил ситуацию. Не думай, что стану просить у тебя прощения, Белов, — указательный палец Айдар разметил на старом потертом конверте, смотря будто бы сквозь. — Я нашел его среди старого хлама в родительском доме. Это скорее часть дневника и письмо себе в будущее, я хер его знает подробности.

Неважно, в целом. Главное, что я слишком поздно понял всю глубину проблемы. Все мы. А когда понял, менять что-то не представлялось возможным. И уже не для кого вносить изменения на месте выжженной земли.

Я удивленно вскинул брови, не ожидая такого поворота событий. Весь этот разговор вообще не влезал мне в башку, так что я терялся в догадках насчет содержимого письма. Лицо Агеева посерело прямо на глазах, а губы сложились в одну линию.

—Прощения не прошу, потому что я потерял всю семью, сестру. Потерял мать и отца, которые просто не пережили смерть дочери… На моем месте ты вел бы себя также, Белый.

Точно также. Так что, повторюсь, прощения не прошу, но беру ответственность за свои поступки. Как говорится, ненавидеть проще, но я заебался в легких путях. Нужна помощь — обращайся.

Он был прав. Стоя в моем кабинете и говоря такие простые истины, он оказался прав. Я бы поступал также, как и он. Ненавидел бы, бил бы морду, не раз и не два. Уничтожил бы. Собственно, первое время у меня проблем и правда было море, и я понимал, откуда дул ветер. Бесконечные проверки и заебы в задницу — все это было, но я проживал это как должное.

—Я тебя услышал, Айдар. Закопали топор войны.

Он кивнул на моих словах.

—Но не думай, что мы теперь по пятницам бухать будем в бане.

Я ухмыльнулся, взяв в руки конверт.

—На это я даже не рассчитывал, Айдар.

Он быстро покинул мой кабинет, громко хлопнув дверью. Что-что, а эффектно появиться и исчезнуть он умел.

Пожелтевшая бумага повидала на своем веку. Аккуратно достав сложенный втрое листок бумаги, я развернул его, признав Азизин почерк. Педантично ровный, каллиграфически выведенный.

«40 лет» на титулке.

Мне казалось, что даже бумага пахла ею. Таким же тяжелым запахом. Все как она любила.

Дорогая Азиза,

Я малявкой тебе пишу, совсем еще… Пишу и от счастья плачу.

В моей жизни сейчас такие качели, что меня тошнит эмоционально и даже буквально. Но я все подготовила для того, чтобы ты там, в будущем, была счастлива. Он ведь самый лучший, самый прекрасный, самый…мой. Теперь точно мой, я все просчитала идеально, подстроила нашу ночь любви, подговорила всех, и теперь беременна.