В плену Обмана (СИ)

Нет — он впивается мне в губы, внаглую их всасывая и вторгаясь языком в рот! В легкие врываются запахи бергамота и табака, а во рту появляется привкус мятной жвачки.

Наверное, я сошла с ума, но все, о чем я думаю в этот момент, это какие у него теплые и мягкие приятные губы. Кажется, я на несколько секунд выпадаю из реальности, и мне нравится поцелуй с совершенно незнакомым сумасшедшим парнем. Он вжимает меня в себя и замедляется, уже нежно проводя языком по моим губам и слегка прикусывая их."

"— Так и знал, что ты вкусная, зайка, — отрезвляет его шепот мне в губы.

Упираюсь в твердую грудь и со всей силы отталкиваю парня, почти задыхаясь от такой наглости и дерзости.

ГЛАВА 2

Егор

— Голова болит и руки, посмотри, что у меня с ними! — заявляет мать, протягивая ко мне пальцы с грязными ногтями.

Морщусь от стойкого, уже невыветривающегося запаха перегара и сигарет.

— От бутылки пива это не пройдет.

Хочется крушить все и материться. Заехал, бл*дь, привез матери продуктов, поел сырников! А она не то что сырники, стакан в руках держать не может. У нее похмельный синдром, тремор такой, что слышно, как стучат зубы.

— Сколько дней?! — спрашиваю я, а сам обхожу квартиру в поисках ее собутыльников.

Слава Богу, никого не нахожу и возвращаюсь в кухню. Мать сидит за столом в халате, который, похоже, не меняла несколько дней. Я устал от этого, смертельно устал вытаскивать ее из запоев. Мне надоело видеть, как она деградирует. А когда-то моя мать была очень красивой, ухоженной женщиной с хорошим вкусом и чувством стиля. А теперь никто и никогда не узнает в ней ту шикарную красавицу, которой я восхищался. Она потерялась в обрюзгшем теле, опухшем лице, красных глазах, вечно растрепанных волосах и в бесконечном пьяном угаре.

— Я спрашиваю какой день ты пьешь?! — начинаю разгребать бардак на столе, убирая грязную посуду в раковину.

— Не кричи на меня! — возмущается мать, а потом зажимает рот рукой и убегает в ванную.

Ее выворачивает наизнанку, она драматично стонет в надежде, что я ее пожалею. А я устал ее жалеть.

— Сколько дней ты пьешь и на какие деньги! — сквозь зубы снова спрашиваю, складывая продукты в холодильник.

— Всего три дня, у Светки было день рождения, — говорит она так, словно это повод бухать три дня. Ну да, ее рекорд — три недели. Двадцать один день в запое — я бы, наверное, выплюнул печень. А у нее отличное здоровье… было когда-то, пока она не проспиртовала себя. Три раза я помещал ее в специальную клинику, несколько месяцев реабилитации — и она становилась похожа на ту красивую женщину, вновь занималась репетиторством, даже мужик появился — Александр Павлович, историк из университета.

Раньше, после смерти отца, я бы не подпустил к ней ни одного мужчину — максимализм затмевал разум.