Великое избавление

Господи, это же настоящий склеп, а не комната! Площадью десять на пятнадцать футов, окна наглухо закрыты, заросли многолетней грязью. Мебельный гарнитур, диван и два кресла — какой же в доме уют без мягкой мебели, но беда в том, что эта мебель была набита «искусственным конским волосом» тридцать пять лет тому назад, когда уж и от настоящего конского волоса многие отказывались. По обоям до самого потолка с утомительным однообразием ползли розовые бутоны. Спортивные журналы на столе спорили за жизненное пространство с пятнадцатью переплетенными в искусственную кожу альбомами — документальной хроникой, отражавшей каждый шаг, каждый дюйм на пути матери к безумию. И над всем этим — вечная, сияющая улыбка Тони.

Угол комнаты был превращен в святилище. Последняя фотография перед болезнью — вне фокуса, пропорции тела искажены — маленький мальчик бьет по мячу, целясь в сетку, натянутую между деревьями в саду, где когда-то были и трава, и цветы. Теперь эта фотография в натуральную величину висела на стене, а по бокам в «дубовых» рамочках — все школьные табели, накопившиеся за недолгую жизнь, все выданные учителями характеристики, каждое слово хвалы, выпавшее на долю умершего. И в самом центре — Господи, смилуйся над нами! — свидетельство о смерти. Под ним дань почтения — пластмассовые цветы. Довольно запыленная дань, но чего еще ожидать в такой комнате."

"В противоположном углу комнаты, как всегда, ревел телевизор, специально установленный так, «чтобы и Тони смотрел». Умершему мальчику регулярно показывали все его любимые передачи. Время застыло, будто ничего не произошло, будто ничего не изменилось. Все двери и окна наглухо закрыты, замкнуты на засов, чтобы не впустить сюда страшную память о том, что случилось однажды августовским вечером на Аксбридж-роуд.

Пройдя через комнату, Барбара выключила телевизор.

— Эй, детка, Джимми смотрел эту передачу, — запротестовал отец.

Она резко обернулась к нему. Господи, что за свинья! Он хоть когда-нибудь моется? Она чуяла его запах из другого угла гостиной, запах пота, сальных волос, нечистого тела и давно не стиранной одежды.

— Мистер Патель сказал, что ты заходил к нему, — произнесла дочь, усаживаясь на чудовищный диван. «Конский волос» тут же впился в кожу.

Глазки бегают. То на погасший экран взглянут, то метнутся к искусственным цветам, то к омерзительным розочкам на стене.

— Конечно, Джим был у Пателя, — признал он наконец.

И улыбнулся дочери во весь рот. Зубы в желтой жиже, возле десен пузырится слюна. Кофейная банка около стула ненадежно прикрыта журналом. Барбара хорошо знала, что отец ждет, пока она отвернется, чтобы быстренько спрятать концы в воду и не попасться. Но она не собиралась ему подыгрывать.