Одна тень на двоих

— А как же Лида?! Опять мимо романтического свидания?!

— Пока, — попрощался Данилов.

— Если бы ты был на машине, — успела напоследок выпалить Марта, — ты бы мне и не позвонил. Тебе нужна моя машина, а не я!

— Пока, — повторил Данилов и сунул трубку в карман.

Машина ни при чем, это уж точно.

Он не был готов к разговору с Тарасовым и не был готов к воспоминаниям и к тому, что ему опять придется оправдываться, на этот раз перед «другом детства», а не перед матерью, и к кассете на резиновом коврике готов не был — ни к чему он не был готов из того, что случилось с ним этим утром, включая ванну с краской, в которой он во сне чуть не утонул.

И в детектива он играл плохо, а времени у него было мало, и Веник, который, зевая, велел купить сигарет, тоже как будто вытащил камушек из-под его ног, и он как-то покосился, сдвинулся, поехал, словно в зыбучий песок, и только Марта могла остановить это ужасное погружение.

Веник жил в новом доме — масса поставленных друг на друга бетонных плит, облицованных чем-то грязно-белым. В подъезде было сыро, натоптано, газетные ящики распахнуты и покосились, двери лифта разрисованы черным, худая кошка, вздрагивая от каждого звука, вылизывала серую лапу, и дергала ушами, и боялась, в любую секунду готовая бежать, спасаться.

Разве спасешься, убежишь?

Веник, открывший Данилову дверь, оказался почему-то в синей спортивной кофте и в трусах.

— Здорово, — сказал он, — проходи. Можешь не разуваться, у меня ремонт.

— Зимой? — удивился Данилов, осторожно протискиваясь между газетной стеной и залитой побелкой стремянкой.

Тут тоже воняло краской, и Данилов подумал, что этот запах будет теперь преследовать его всю жизнь.

— А? — переспросил Веник. — Сигарет привез?

— Да. А где семья?

— Семья далеко. Слушай, а пивка ты не догадался…

— Нет, — перебил его Данилов, — пивка не догадался.

— Это плохо. Семья уехала.

— Уехала? — Данилову не хотелось вешать свою дубленку на утлый гвоздик, где уже была пристроена Веникова куртка, и, держа ее в объятиях, он прошел по газетам и оказался в кухне. Потолок был пятнисто-синим, пол заляпан известкой, шкафы сдвинуты и прикрыты пленкой и кое-где все теми же газетами.

В раковине гора грязной посуды. Сесть было некуда.

— Моя семья уехала от меня! — пропел Веник бодро. — Положи ты свою шубу куда-нибудь! Или что? Брезгуешь?

Данилов промолчал."

"— Молчишь, — констатировал Веник, — значит, брезгуешь. Ты бы, аристократ хренов, раньше брезговал, когда на Нонке женился! Что ж ты тогда не брезговал, а сейчас, значит…

— Хватит, — попросил Данилов, — я все это уже слышал.