Волчья хватка. Книга вторая

 — Она хороша на таких вот ристалищах. Друг друга калечить… А в нынешней войне твоя наука бесполезная. — Он поднял голову. — Я же человек походный, бродячий. Лишнее таскать с собой тяжело, привык налегке ходить.

— Я слово дал.

— Претензий к тебе нет, Ражный, — странствующий рыцарь встал на ноги. — Не утешит меня волчья хватка… Да и ты, гляжу, что-то не весел. Не радует победа?"

"Ражный молча натянул сапоги. Взгляд сам собой тянулся к тому месте, где стоял дымный столб. Сыч побродил по ристалищу:

— Не туда смотришь. Иди к своей… избранной и названой! Можно сказать, в бою добыл себе невесту…

— Меня хотят на ветер поставить, — неожиданно признался Ражный. — Перед тобой сирый прибегал из Урочища… Три дня сроку.

— Тебя — на ветер? — удивился чему-то бродяга. — Ну, дела!.. Тогда чего стоишь? Галопом к кукушке! Тебе калик сказал, что делают, когда на радун ставят?

— Не сказал…

— Ну да, спугнуть боялся! — Сыч отчего-то развеселился. — Трухнул сирый… Яйца режут, вот что!

— Что это значит?..

— Оскопляют! Добровольная кастрация! Так что рви в гнездо к кукушке и все три дня… В общем, на твоём месте я бы с неё не слазил!

— Дурь какая-то!.. — бросил Ражный и замолк. В весёлости Сыча ему вдруг послышалась насмешка.

— Да ведь знаешь, нам яйца летать мешают, — серьёзно сказал Сыч. — На земле держат. Всю жизнь, как на якоре, стоим. Как бычки на привязи… А оскопят, и даже заземляться не надо, летай себе, как птица, мечи огненные стрелы… Только это уже иная жизнь.

Он надел куртку на голое тело, подобрал разорванную рубаху и пошёл, изламываясь в маревном пространстве. На опушке остановился, махнул рукой:

— Да ты особенно-то не переживай! Кастрируют-то тех, кого они к земле притягивают. В общем, мешают, как плохим танцорам. А если не в тягость, то можно всю жизнь и с яйцами летать…

От дома остался ровный и ещё горячий квадрат сухой земли. Пепла, как такового, не было, сырая древесина сгорела бесследно, оплавившиеся, будто покрытые стеклом камни от развалившейся печи спеклись в бесформенную груду.

И при этом остались совершенно целыми нависающие еловые лапы…

Ражный обошёл пепелище вокруг, ощущая сильнейшее земное притяжение, будто только что вышел из Правила. Ноги не слушались, голова гудела и в морозном воздухе знакомо пахло озоном.

Следов не было. Ни человеческих, ни волчьих, хотя он точно засёк место, откуда слышался молитвенный вой.

Должно быть, почудилось…

Возвращаясь от пепелища, он не поднимал головы — искал волчьи следы на снегу, чувствуя, как это желание становится навязчивым. Сейчас, когда на нем были чужие пот и кровь, он не мог обрести волчьей прыти, чтобы в одночасье промчаться по лесам. Мало того, от испытанного возле пожарища приземления все ещё мутило и кружилась голова.