Ворожея: Лёд и Пламень

 — С неё и спрашивай!

— С меня? — Гранька округлила свои маленькие чёрные глазки. — Я что сказала, что в бане проход есть, а ты их тудой поволок, — накинулась она на банника.

Прошка переключился на кикимору:

— Ходит тут, смуту водит. Ежели б не ты, она б туда совсем не пошла! — завопил он, пытаясь схватить кикимору за длинный тонкий хвост, торчащий из-под юбки.

— Так ты, значится, — уперла сухонькие ручки в бока увернувшаяся от него Граня. — Нашёл виноватую, а что ж ты её не остановил?

— Да-да, что ж ты не остановил? — поддакнул банник, за что домовой тут же вцепился в его растрёпанную бороду.

Сцепившись, духи покатились по избе, снося всё на своём пути, со стола, звякнув, упал горшок с молоком, отчего то разлилось по полу среди черепков. Ссора переросла в самую настоящую драку, и вскоре клубок орущих духов выкатился во двор, где играли Тишка и Торяша. Те благоразумно вскочили на плетень и оттуда смотрели, как Прошка мутузит банника.

— Проход им открыл, супостат проклятый! Эта ещё, жаба болотная, подсуропила, — запыхавшись, бурчал он, пытаясь вырвать клок бороды банному духу.

— А сам-то, сам, — вторил тот. — Что делал? Ночью в печь орал, водяной ему, видите ли, сказал, что позвать Вильку надо, всю ночь горланил, спать не давал!

Тишка сдавленно хихикнул, вспомнив, как Прошка после разговора с речным хозяином, крадучись, вышел из избы в ночь и отправился в баню в одних портах. Там он присел у печи и стал в неё орать, Вильфриду звать. До самых петухов кричал, а наутро сказал, что простыл, дескать, вот и голос сел. Услышав смешок, домовой переключился на упыря."

"— А тебе, смотрю, смешно, у нас ведьма пропала наша, а им двоим всё б в бирюльки играть да козлами по двору скакать. Никакой печали нет, — вцепившись в ногу Тишки, стащил того с плетня и начал трепать. Насилу от него упырь вырвался и обратно взобрался.

— А ты, кроме орать, сам-то чего сделал? — ткнул разошедшегося Прошку банник, с силой тыча в него пальцем.

— Я?! — от возмущения домовой аж палку выронил, которой собирался кинуть в Тишку, и та со стуком упала на землю.

— Ты-ты, — ехидно поддакнула кикимора, вышедшая из избы и с интересом наблюдавшая за дракой, поправляя сползший на глаза венок из болотных ягод, который зачем-то нацепила с утра.

— Ах ты ж жаба земляная, — Прошка ухватил ту за зелёные волосы, полные спутанной тины, и принялся таскать по двору, отчего та злобно заверещала и вцепилась в его бороду своими грязными когтями.

Торяшка, сидевший на заборе и до того с ленью наблюдавший за происходящим, почесал за ухом и зевнул. «Ну сколько ужо можно, почитай, вторую седмицу только и делают, что дерутся, а кто Вильку спасать станет — непонятно». О чём он и сказал вслух, сплюнув на землю.