Выстрел на Большой Морской

Что за Лыков? Что за письмо?

Но Стёпка вручил швейцару клочок бумаги и добавил столь же лаконично:

— Очень просят.

Хитроглазый прочитал записку и дёрнул за висевший сбоку шнур. Через минуту вниз спустился тощий долговязый ярко-рыжий парень, одетый «под фу-фу» и в щегольских сапогах с гамбургскими передами[97].

— Письмо Шайтан-оглы от Верлиоки из «Шиповской крепости», и человек при письме. Отведи к коменданту.

Лыков молча пожал руку Стёпке и отправился в сопровождении рыжего наверх. На третьем этаже открылась анфилада комнат. Большие и очень грязные, они тянулись во всю длину дома по направлению к Сретенке. В каждой комнате — до десятка нар вдоль стены, стол со скамьями, печь в углу и иногда шкаф с простой посудой. Плечистые сурового вида мужики играют в карты и шашки, некоторые обшиваются, многие спят. Запах табака, конопляного масла и кислой капусты — точь-в-точь, как в тюремной камере, только разве парашей не воняет…

Пройдя четыре или пять комнат, рыжий завёл Алексея в небольшой угловой кабинет, занимаемый арбузовским комендантом. Высокий поджарый татарин лет пятидесяти, очень спокойный и уверенный в себе, с умным лицом и сильной проседью в усах, поднялся с дивана им навстречу.

— Так что, письмо от Верлиоки, и человек прилагается.

Комендант отпустил рыжего, прочитал «рапорт» и кивнул Лыкову:

— Садись, рассказывай.

Сыщик сел в мягкое кресло. Шайтан-оглы обставился с комфортом: оттоманка, хороший салонный столик, бюро с бронзовыми ручками, в углу камин, заставленный винными бутылками. На полу перед камином чистый коврик — неужели для намаза?

— Я Лыков Алексей Николаевич. Питерский вольный человек. Ищу в Москве двух мазуриков. Бывшего офицера по фамилии Рупейто-Дубяго и его как бы ординарца Мишку Самотейкина. Здесь они под чужими именами, которые мне не известны. Плачу тридцать пять рублей за подсказку адреса.

— Что такое «вольный человек»? И что у тебя за дело к этим двоим?"

"— Я сам себе хозяин, никому не служу. Не фартовый. Сидеть по тюрьмам некогда… Сейчас зарабатываю сбытом «красноярок» из куртажа в десять процентов. Хочу вступить с Рупейтой в сделку.

— Кому сбываешь?

— Рогожцам, в половину номинала.

— А как вышел на Верлиоку?

— Привёз ему «рапорт» от питерского «ивана» по кличке Большой Сохатый; это мой тамошний приятель.

— Ха! Мы с ним в 80-м году в Бутырках вместях майданщиками состояли. Привет ему от меня передай. Как он?

— Сейчас плохо. Подломали они пакгауз, сторожа зачем-то замочили. Там окрысились. Все его ребята уже в ДэПэЗэ горюют, только Рафаил спасся. Лёг в лаванду наглухо.

— Ясно. Попал, значит, в колесо. А как живётся на вольных хлебах?

— Понимаешь, если бы деньги сами собой образовывались, вот, например, как сопли в носу… А так приходится рысачить.