Ты у меня одна

Может, потому что она сама себя не желала, не жаловалась. Он такой ее полюбил.

— Ваня, а ты детей хочешь? — вдруг спросила Алёна, нарушая тягостную тишину.

— Конечно. И не одного.

Он ответил спокойно. Но лучше бы она не спрашивала.

Раньше молчала, ничего толком не рассказывала о себе, боясь, что Ваня ее не поймет, а теперь — что поймет. Страшно представить, что будет, когда он наконец осознает насколько они разные. Насколько они на самом деле не подходят друг другу для жизни. Сейчас Шаурин еще тешит себя иллюзиями что-то изменить. Чувствовала: какие-то вещи его раздражают, но он спускает все на тормозах.

И лишь потому что пребывает в уверенности – когда-нибудь это прекратится… или, что он сможет это прекратить.

Но Алёна не изменится никогда. Такие, как она, не меняются. Вышла уже она из того пластичного возраста, когда человеку можно что-то привить, вживить. Слишком толста стала ее кожа для подобных инъекций.

Кажется, всю свою жизнь до Шаурина она шла босиком. Научилась по камням и стеклам ступать без боли. Научилась ничего не чувствовать. И вот появились у нее красивые модные туфли. Вроде бы, по размеру.

И любимые. И нужны. А все равно – ноги в них до крови сбиваются.

— Мне не нравится это… что ты сейчас такая. Еще недавно светилась от счастья, а сейчас как в воду опущенная. Что делать?

Он остановился перед ней в напряжении, как будто правда готовился к каким-то решительным действиям.

Алёна горько усмехнулась и спустила ноги на пол, подвинувшись к краю кровати. Движения ее были тяжелыми, словно доставляли боль или значительное неудобство.

В желудке стало неспокойно. На сердце тоже. Так всегда – когда она пыталась примерить на себя новую жизнь (заодно вспоминая свое исковерканное детство), — будто оказывалась меж бетонных плит, которые сжимались, грозя ее раздавить, расплющить.

Ваня присел на корточки и сжал ее тонкие запястья. Чуть вздернул подбородок, без слов повторяя вопрос.

— Я не знаю, Ваня. Я не знаю!.. — повторила с заметным отчаянием.

За плечами все еще порхали уродливые воспоминания далекого прошлого, а перед ней ее любимый Ваня, смотрящий прямо в глаза тем непереносимым гипнотическим взглядом. И взгляд этот, казалось, доставал до самого дна души. Куда сама Алёна старалась не заглядывать.

Не знала она, как избавиться от этого тошнотворного ощущения, будто из нее выдавливают внутренности. Не знала, а так хотела! До боли. До слез хотела."

"— У меня два лекарства: водка и секс. Я заметил, что и то, и другое очень поднимают тебе настроение.

— Ваня, — Алёна толкнула его в плечо, сквозь слезы рассмеялась и шмыгнула носом. — Ты со своими шуточками…

— Да я вообще не шучу. Очередность сама выбирай.

Шаурин потянул ее на себя, и Алёна безвольно соскользнула ему в руки.