Завтрашний царь. Том 2

 – Я-то знаю, что от меня, что помимо! Меня упросили… к мальчишке, мазиле, который счислителю служил… а я… Владычица Морана, говорю, забирает, никому против Неё не рука…

Лицо четвёртого царевича некрасиво обмякло, вино и слюна смешались в седеющей бороде.

– Ты так убиваешься из-за мезоньки? – удивился Хадуг. – Оставь, брат, с каких это пор? Это всего лишь бродяжка.

– Он церу просил, – не слушая, продолжал Гайдияр. – Он… знаешь что? Он меня нарисовал!

– Тебя? – Хадуг оживился, подгрёб под локоть подушку, вглядываясь в лицо Площадника. – Погоди, ты же не думаешь…

– Нет, – простонал Гайдияр. – Мал слишком. Я же… я… после Беды…

Многих, встретивших её в чистом поле, Беда покарала бесплодием, и Гайдияр не стал исключением.

Владыка откинулся на ложе.

– Ну тогда и горевать не о чем. Подумаешь, уличник.

Из-под ложа, звякая цепочкой, вылез кот. Сел против Гайдияра и заорал, точно бродяжка возле помойки. Коту было тошно и страшно, и как жить здесь, как доверять и любить – он не знал. А мудрая мать-царица была далеко… совсем далеко. И с отчаяния наследник царских кровей поступил, словно последний уличный крысоед. Пустил струю.

Гайдияр с ненавистью топнул ногой. Кот исчез.

– На что оставил… злую тварь? – заплетающимся языком выговорил четвёртый царевич. – Неужто думаешь, я… на тебя? Я – на тебя?..

Хадуг вяло отмахнулся пухлой рукой:

– Мне на этом свете бояться уже нечего… Ты пей, брат. Пей…

Единственным домом хранителя Нерыбы давно уже был жилой покойчик в Книжнице. Толстяку тяжело давались подъёмы наверх, да там его никто особо и не ждал. Теперь в обжитой норке царствовала мерзкая копоть. Со временем усердные слуги изведут её без следа, но прямо сейчас нечистота висела в воздухе, садилась на посуду и одеяла, крыла рабочий стол лёгким бархатным слоем…

Думать о случившемся было невыносимо."

"Нерыба сидел в стражницкой, среди матерящихся и кашляющих порядчиков. Перед ним лежал обрывок письменной скры, измятый и снова расправленный. На листе быстрыми взмахами уголька был изображён погибший счислитель. Тадга что-то писал – живой, сердитый, светящийся шальным вдохновением, знакомым открывателям небывалого. А рядом с листком лежала цера, плохонькая, старенькая, с почти истёршимся воском. И на ней был тоже процарапан рисунок. С дощечки смотрел… вроде Гайдияр. А вроде не он. Другая борода, казавшаяся приклеенной. Другой взгляд. На эту почеркушку Сизарь – так, кажется, звали мезоньку? – употребил излётные мгновения своего времени, когда уже слипались глаза, а пальцы не держали писала. И что следовало усмотреть в его последнем рисунке? Сумрак, застилающий взгляд? Или, напротив, невероятную зоркость, доносящую важнейшее?..

Нерыба не знал.