Завтрашний царь. Том 2

Дыра-обериха, где беглый холоп точит нож на перекупщика краденого, захожие разбойники подают лепёшку жрецу, распоясанному за корысть, а дебелые блюдницы внаглую, напоказ плетут по две косы – и дерутся, как злобные кошки, из-за щедрого гостя. И льётся горькое пиво, отдающее тиной, и катятся по столам, утратившим достоинство Божьих ладоней, лукавые игральные кости…

Нечего делать в подобной дыре приличному людину. Лучше уж лишнюю ночь скоротать у саней, в нехитром снежном укрывище!

Одинокого путника в кружале сразу ощупает полусотня пытливых глаз. Ухорезы, гораздые щипнуть простака, высмотрят спрятанное оружие. Распутные девки непостижимым образом догадаются, какими увёртками завлечь гостя в собачник. А продувной зерновщик или метатель костей подмигнёт особому человеку, наученному изображать ротозея… сам же изготовится заменить обычные козны на почти такие же, да не совсем.

…Чёрного как жук незнакомца, шагнувшего через порог, быстренько прозвали Косым за странную привычку жмурить то один глаз, то другой. А вот то, что он был настоящим витязем из дружины, смекнули далеко не сразу.

У Хозяйки Судеб в правом оке – лазоревый яхонт:Золочёные зыбки в богатых домах замечать.На заботы и нужды, на порчи, тревоги и страхиНалагает Хозяйка святого запрета печать…Бродячий гудила, сидевший наискосок от печи, был одет с дерзкой воровской роскошью. Штаны, рубаха, кафтан, хорошие сапоги – всё нарядное и добротное, но разномастное. На руках золотились жёлтой медью перстни. Тоже наверняка из разбойной добычи. А гудебная снасть у него была, какую редко встретишь в Левобережье. Он играл на ней длинным лучком, как на гудке, но сама вагуда больше напоминала окончатые гусли. Оттого и называли певца гусляром. И ещё скитуном, поскольку таких, как он, ветром носит. То честной люд радуют на купилище, то ворьё в оберихе."

"У Хозяйки Судеб в левом оке – булыжник суровый:Нас, рождённых в соломе, и видеть не хочет она.За себя и за тех, кто растёт и живёт на готовом,Чашу горьких лишений весь век испиваем до дна…В первый же вечер Косой спустил порядочно серебра, притом с видимым равнодушием. Лил в горло гадкое, но крепкое пиво, метал кости, ставил только на мечи, и, конечно, чем дольше играл, тем реже они ему выпадали. Он молча вытаскивал очередной сребреник… лишь в глазах густели красные жилки.

– Не кручинься, добрый человек, – сказали ему воры. – Серебро твоё на благое дело пойдёт. На грев и прокорм родному брату нашему Коверьке, в шегардайскую блошницу без вины брошенному.

Косой кивнул, усмехнулся. Знаем, мол, вашу чистоту белокрылую.

На ночёвку в собачник игроки отвели его под руки, как лучшего друга. Было отмечено, что чунки у него простые, но ладные, лёгкие, быстрые. И по виду особой поклажей не обременены.