Завтрашний царь. Том 2

Зодчие подняли горделивые стены и под самым сводом снабдили их узкими, мелко остеклёнными окнами. Стёкол, конечно, почти нигде не осталось, большинство проёмов забил снег, сквозь другие проникал дневной свет. Было видно, как извне втекали пряди куржи, вились в воздухе, змеями выскальзывали наружу, сливаясь с несущимся небом. К белым струям примешивался жидкий дымок из трубы скоморошни.

– Те крепости все одинаковые, дядя Кербога?

– Тебе, ребятище, привычны деревенские дворы и маленькие избы. Они всё те же, где их ни поставь, а крепости растут из земли. Замок, оседлавший перевал, не может походить на твердыню у перевоза.

«Знать бы тебе, к чему я с рождения привыкал…» Светел оставил воображать себя в Чёрной Пятери, сказал другое:

– Прежде эта украина была благодатна. Почему теперь люди обходят её?

– Глызин умирал скверно, – вздохнул Кербога. – Его богатством всегда была лиственница. Промышленники оголяли целые склоны, и земля отомстила. После Беды в круговине так и не пробудилось ни одного кипуна. Горожане до последнего чаяли тепла. Когда же начался исход, выбраться сумели не все. Ты, верно, слышал о трёхстах тридцати трёх глызинцах, что якобы добровольно приковались цепями, жертвуя свои жизни зиме?

– Слышал. Поди, врут для красы?

– И врут, и не врут, друг мой. В то время обильно приносили высшие жертвы: напуганный народ пытался умилостивить Богов. Годы спустя возникает легенда, будто оставшиеся укрылись в пещерах, где благоденствуют в тепле недр. Так люди гонят память о старых и слабых, брошенных на погибель.

«Отца уговаривали бежать из обречённого Фойрега. Он ответил: я покину столицу, когда последний горожанин минует ворота. А что бы я сделал в Беду, если бы Глызином правил?»

На полу великой палаты почти не было снега. Скоморошня стояла посреди начертания Андархайны, выложенного речной галькой. Светел уже нашёл и родной Фойрег, и Выскирег с Шегардаем, и Глызин. Обнаружилось даже Пролётище, где издревле сходились гостиные дороги, но не было ни Шепетухи, ни Сечи.

– Здесь пировал царевич Эдарг, любимый народом, когда объезжал земли Шегардайской губы, – рассказывал Кербога. – Вот тут стояли столы, а там было высокое место… Всё сработанное из дерева столь красносмотрительного, что жаль было под столешники прятать… А стропила, до сих пор зиждущие кровлю!

Светел, ревнуя, захотел отповедать про Коновой Вен, где лиственницы-нёглы росло всемеро больше, чем здесь… где всегда выручали гибнущих, а землю обижать считали зазорным… Надменные слова с языка не пошли. «Я царь. А это андархи, кровь моей крови. Покинутые замёрзли, и я с ними. И срам сбежавших – мой срам…»

– Посмотри наверх внимательней, ребятище, – продолжал скоморох.