Завтрашний царь. Том 2

 – Слухи верные… говорят…

– Говорят? А сам ложного царевича видал ли?

– Не-е…

Он не мог рассмотреть даже сущих по ту сторону ножа. Лишь подозревал давешних недорослей, хотел узнать голоса, но отточенный слух гудца был бессилен. Властвовала лишь холодная смерть, вдвинувшаяся под ухо.

– Ладно. Врут-то что про него?

К Звончею краешком вернулся дар слова, совсем было растлившийся с перепугу.

– Он-де, пропавший сын, грядёт с севера, царский след оставляя…

Над ним хмыкнули.

– Что ж за след небывалый?

– Он, бают, добрую жену от навета избавил и наветников покарал. Раба с рабыней, от злого хозяина беглых, у погони отбил и советно жить заповедал… я повесть отрока притомного слышал… Он палачу серебра дал, чтобы обречённикам смерть без мук сотворилась! А ещё он сироту в отцовские объятья вернул…

Державший нож засмеялся, глумливо, жутко:

– И для этого царевичем надо быть?

– Не ведает мирянин, – добавил второй, – кем на самом деле справедливость творится.

Растоптанный гудец, способный лишь скорбеть и бояться, вдруг обиделся за правоту своей песни.

– Такую притчу на веку одну сотворив, легенду родишь! А ты поди в единый год всё это вмести!

Рука, державшая нож, ничуть не смягчилась, лишь голос дохнул презрением:

– Языки у вас, сказителей, без костей. Деяния семерых одному отдадите, не призадумаетесь.

– Да я!.. – рванулся Звончей. – А благо царское? Бают, псице в глаза глянул – не знавши, след погнала! Замёрзшего своим светом окутал, велел к жизни восстать! О былых царях, значит, правда, а нынешнему наследнику…

– А язык не длинноват у тебя, скоморошек? – осведомился мучитель. – Или перстов, может быть, многовато?

И с руки несчастного Звончея потянули вторую дельницу:

– Тебе какие оставить? Чтоб в ухе копаться или ноздрю чистить?

Жабьи лапки, урезанные языки, нерождённые песни!.. Звончей невменяемо забился, хотел взвыть, уплыл в темноту.

Скоморошня плыла разъезженной полозновицей, кренясь на снежных увалах. Старый Гудим то подсаживался на козлы, то разминал ноги, в охотку шагая перед упряжкой. Светел и Кербога выходили в голову поезда, тропили в черёд.

– Силы бы поберёг, дядя, – сказал самонадеянный дикомыт. – Я двойным уроком не переломлюсь, а вы бы с дедушкой пока великое представление сочинили. Для восшествия шегардайского.

– Кто себя жалеет, тому вон с площади дорога, – ворчливо отозвался Кербога. – Скажи лучше, ребятище, ты-то что там всё время бубнишь? Да руками поводишь, как струны перебираешь?

Места были очень студёные. Сквозь повязку и густо заиндевелую харю едва угадывались глаза, но в голосе дикомыта прозвучала улыбка. Как помстилось Кербоге – смущённая.

– Да песню вот хочу затвердить. К созвучьям гусельным примеряю…

– Что за песня?

– Ну та. Про царевича… самозваного.