Жестокое и странное

Мне пришлось усвоить: мой отец плохо воспринимал мой плач.

– В слезах нет ничего предосудительного, преподобный Доусон.

Его глаза наполнились слезами. С лестницы донеслись шаги Марино. Когда он вошел на кухню, Доусон едва слышно, с трудом сдерживая отчаяние, вновь повторил ту же фразу.

Марино оторопело взглянул на него.

– Кажется, приехал ваш сын, – сказал он.

Не в силах сдерживаться, отец Сьюзан зарыдал. Было слышно, как перед домом в зимних сумерках топнули дверцы машины и на крыльце раздался смех.

Рождественский обед пошел насмарку, и вечер мы провели в тревожном расхаживании по дому и телефонных разговорах.

Люси сидела у меня в кабинете за закрытой дверью. Необходимо было оговорить многие моменты. Из-за убийства Сьюзан на работе создалась критическая ситуация. Ее дело должно будет храниться как секретный материал, фотографии не должны видеть те, кто ее знал. Полиции придется осмотреть ее офис и ее шкафчик. Они захотят побеседовать с моими сотрудниками.

– Я не смогу там быть, – сказал мне по телефону мой заместитель Филдинг.

– Понимаю, – ответила я, чувствуя комок в горле. – Я не жду и не хочу, чтобы кто-то приезжал туда.

– А вы?

– Мне придется.

– Боже. Не могу поверить, что это случилось. Просто не верится.

Доктор Райт, мой заместитель в Норфолке, любезно согласился приехать на следующий день рано утром в Ричмонд. Поскольку это оказалось воскресенье, в здании никого не было, кроме Вэндера, который пришел, чтобы помочь своим «лума-лайтом». Даже если бы я и смогла совладать со своими эмоциями, я бы отказалась производить вскрытие Сьюзан. Самая большая угроза для ее дела, исходившая от меня, состояла в том, что защита могла бы поставить под сомнение объективность заключений, сделанных свидетелем-экспертом, оказавшимся ко всему прочему еще и ее боссом.

Итак, я сидела в морге за столом, а Райт работал. Время от времени он по ходу дела что-то говорил мне на фоне металлического бряканья инструментов и шума льющейся воды, а я смотрела на шлакоблочную стену. Я не притронулась ни к одной бумажке из ее медицинских документов и ни к единой пробирке с ее именем. Я даже не поворачивалась и не смотрела.

Раз я спросила его:

– Вы не почувствовали никакого запаха от нее или от ее одежды? Что-нибудь вроде одеколона?

Он прервался, и я услышала его шаги.

– Да. Несомненно, от воротника ее пальто и от шарфика.

– Вам не кажется это похожим на запах мужского одеколона?

– Гм. Пожалуй. Да, я бы сказал, что это запах мужской парфюмерии. Может, ее муж пользуется одеколоном? – Райт был в предпенсионном возрасте, лысеющий, пузатый, с акцентом уроженца Западной Вирджинии. Он считался очень опытным патологоанатомом и почти читал мои мысли.

– Хороший вопрос, – заметила я. – Я попрошу Марино заняться этим.