140 ударов в минуту

А в груди девяносто, сто, сто десять…

— С произведением собственного сочинения. «Сто сорок ударов в минуту».

… сто тридцать… сто сорок…

Она такая красивая у меня. В легком белом платье до колена. Волны свободной юбки обнимают бедра. Волосы собраны. Нежное личико открыто.

Своего сочинения, значит…

На моих губах играет улыбка.

Прекращаются приветственные аплодисменты и начинается наша с ней особенная магия. Прикрыв веки, Стефа играет то, что я еще ни разу не слышал. Музыку, попадающую внутрь меня. Мурашки от затылка разбегаются по спине, плечам, до самых пяток. Слегка морозит и давит на горло.

В груди сто сорок. Сердце бьется точно в ритм ее музыки, и я понимаю каждую ноту. Это все про нас. Про нашу боль, про нашу любовь. Моя маленькая жадина. Она даже общую сцену, зал, гостей забрала себе. А в ответ отдает личное, зная, что правильно пойму только я. До последнего звука.

Стефа заканчивает. Находит меня взглядом и улыбается. Мы сидим близко. Я вижу, как на ее щеках с блеском макияжа сливаются капельки слез. Она принимает аплодисменты. Уходит со сцены и через пару минут уже протискивается ко мне на соседнее кресло.

—Ты приехал, — аккуратно смахивает слезинки, чтобы не смазать косметику. — Сам. Без всяких страховок.

— Я не мог оставить тебя одну в такой важный день. Это у нас семейное.

Пока все хлопают, а сестра смотрит на сцену, или делает вид, ловлю губки жены и бессовестно откровенно целую. Глотаю ее тихий стон и шепчу на ушко, как мы сегодня будем отмечать ее выступление.

Глава 54

Саркис

Еле доживаю до ночи. Анаит теперь хрен уложишь. Одиннадцатилетка считает себя дохрена взрослой. Я не привык еще.

Стою на балконе, курю и дышу очередной начинающейся весной. Два года, мать его! Два гребаных года в никуда. Вчера двадцать два, теперь уже двадцать четыре. И моя жадина из восемнадцатилетней девчонки стала красивой женщиной, в которой есть мощный стержень."

"Для меня все равно девочка. Все та же легкая, улыбчивая, нежная. Я пожизненно ей благодарен за то, что не бросила, даже когда я рычал и требовал. За то, что вывезла вместе со мной все это дерьмо и ни разу не обвинила.

От дыма дерет легкие. По голому торсу гуляет прохладный ночной воздух. Кожа покрывается мурашками, а через секунду теплые ладони жены обвивают меня под ребрами. Губами водит между лопаток, прижимается щекой.

— Мне все еще не верится, что ты приехал на мой концерт сам.

— Вы же все продумали, — улыбаюсь, рисуя пальцем по ее предплечьям. На них тоже мурашки. Машенька, Федя и Ариша. Семья!

— Прости. Я все равно не до конца верила, что получится. Боялась, выйду на сцену, а тебя нет.

— Я и сам не верил. Так странно это все. Ану вспомнил маленькой совсем, когда она только на ножки встала. Тоже боялась сначала. Держалась за стенки, цеплялась за пальцы.