Альфонсы в телогрейках, или Сколько стоит забыть тебя?

Бить уставали уже через полчаса, и из кабинета выходили, но перед этим наполняли его перцовым газом. Окна и двери были закрыты. Жгло не только глаза, но и всю кожу. И так я висел — в крови, с орущей в ушах сигнализацией, в перцовом газе, по восемнадцать часов. Газ всё равно через щели утекал, и периодически в медкабинет заходил инспектор и добавлял еще. Не отвязывали меня даже для отправления естественных потребностей, так что мочиться надо было под себя. Время от времени сознание теряешь. Самое тяжелое — приходить в себя.

— Зачем они это делают? Неужели нельзя просто посадить в карцер, без всяких издевательств?! — От услышанного мне стало панически не хватать воздуха.

— Чтобы я забрал все свои жалобы.

— Господи, кошмар какой, — только и смогла сказать я.

— Ты вообще хоть приблизительно представляешь, что такое карцер?

— Нет, — честно призналась я любимому.

— Это каменный мешок. Там даже руки вытянуть в стороны нельзя, чтобы хоть какое-нибудь упражнение сделать, чтобы мышцы не атрофировались. Там же даже не ходишь, места мало. На прогулки, правда, выводили, но так, что я даже иногда отказывался.

— Почему ты отказывался?

— Потому что на улице зима, а у меня нет зимней одежды и обуви. И всё по твоей вине. Когда ты мне уже её купишь? Сколько будешь ещё водить меня за нос?

— У нас зарплату задерживают, — пробормотала я.

— Я мёрзну на морозе, — Игорь продолжал давить на жалость. — Да из-за собак гулять пойти не могу.

— А собаки-то здесь при чём?

— Притом, что уже в коридоре меня обычно ждала огромная собака. Без намордника. Такая так порвать может, врачи не сошьют.

— Она на тебя бросалась? — Я ощутила, как сжалось моё сердце.

— Я хорошо бегаю, как выяснилось…

— Кошмар. У меня просто нет слов. Это садисты.

— Вот и я про то же. Если отказывался идти на прогулку, они забирали из камеры все. Вообще все, включая трусы, носки и туалетную бумагу. Я оставался в голых стенах абсолютно голый. Железную дверь камеры открывали настежь, но оставалась решетчатая, чтоб не сбежал. А по диагонали от моей камеры была дверь входная в корпус, ее тоже открывали. Это чтобы мороз прямо на меня шел. Они думали, я простужусь, умру, и дело с концом. Единственный способ согреться — дотянуться до труб отопления. Они располагались высоко и накалялись до предела. Я прыгал, но иногда неудачно, и получал сильные ожоги.

— Игорь, мне так больно это слушать, — всхлипнула я.

— Но это ещё не самое страшное. Самое страшное — это музыка. В карцере был динамик. И с утра до вечера на бешеную громкость включали музыку. У меня всё время звенит в ушах. Я вообще спать не мог. Даже если ночью звука не было, в голове он всё равно звучал.

— Господи, родной мой, а как же всё это прекратить?!

— Для начала купи мне зимние вещи.

— Я это уже поняла.