Антология советского детектива-27. Компиляция. Книги 1-18

Он взял с буфета фотографию, взял ручку:

— Ну говори, кому надписать?

— Максу!

— Максу? — Пирогов удивленно отложил перо в сторону, потом снова решительно взял: — Ну, тебе видней! — И четкими крупными буквами надписал:

«Максу — с дружескими чувствами и наилучшими пожеланиями. Александр Пирогов».

Пирогов потушил свет, и мы оба подошли к окну.

— Скоро война закончится?

— Скоро, Александр Степанович! Скоро!

Мы распрощались. Пирогов расцеловал меня.

Итак, мне осталось прожить в Москве всего-навсего несколько дней, после чего я должен был вернуться в район Великих Лук, а оттуда пробираться на немецкую сторону.

Часов по двенадцать в день я проводил в работе, меня готовили тщательно и скрупулезно.

…В те последние дни я с интересом присматривался к московским будням.

Противотанковые «ежи» с улиц уже убрали, камуфляжи с Большого театра, Манежной площади тоже.

Действовали светомаскировка, комендантский час, карточки. Налетов на Москву не было, салюты радовали москвичей.

В те дни я также бывал довольно часто в двух родственных мне по отцу семьях.

Люди там были пожилые, солидные, ко мне относились хорошо, а я не мог рассказать им о себе. Они видели, что я хлебнул горя, два моих ордена на груди. Но я ничего не мог «соврать» про фронт, про подбитые танки, захваченных «языков» — не знал я ничего этого. Отмалчивался и наконец понял, что родственникам я внушаю своего рода подозрения.

Была с начала войны у москвичей такая черта, «бдительность», когда простые женщины по едва заметным несовпадениям с нашим образом жизни, повадками и привычками вылавливали немецких агентов и диверсантов.

Старший мой дядя был коммунистом с 1903 года. Он работал замдиректора какого-то оборонного предприятия по кадрам. Я решил рискнуть и, естественно, спросив разрешения, рассказал ему в общих словах все, что со мной произошло. Эффект был потрясающий. Дядя долго смотрел на меня, потом вдруг заплакал. И так мне было неловко смотреть, как седой, усатый, солидный мужчина плачет, что и у меня на глаза навернулись слезы.

— Ну Игорь, ну Игорь! Вот бы отец твой посмотрел! Ну ты не хуже, ты как отец твой, ты лучше, Игорь! — бормотал дядя.

После этого я забот не знал. Авторитет дяди был очень высок, и он, ни слова не рассказывая, сумел заставить всех поверить, что я солдат, что мне досталось, еще достанется и поэтому я свой, такой же, как их дети и племянники, воевавшие на фронте, убитые и пропавшие без вести.