Аптекарский огород попаданки

Его слова, его печать — скрещённые стрела и сабля — были моим маяком в этом мире, где я, чужая и всё же своя, искала путь. Но сегодня этот маяк казался далёким, почти призрачным. Балканы ждали меня, война ждала, и, возможно, где-то там, среди крови и пороха, ждал и он. Или не ждал. Я не знала. Знала только, что не могу остановиться.

Груня вошла без стука, её шаги были торопливы, а лицо — красно от волнения. В руках она держала узелок с какими-то пожитками, будто сама собиралась в дорогу.

— Сашенька, всё ли уж собрали? — спросила она, оглядывая комнату, словно надеялась найти причину задержать меня. — Неужто так скоро и уедете?

Я кивнула, стараясь улыбнуться, однако улыбка вышла вымученной.

— Всё собрано, Груня. Мне ведь многого не надо.

Она вздохнула, опустила узелок на стул и подошла ближе. Её глаза, обычно такие живые, сегодня были подёрнуты тенью.

— Мы с Вениамин Степанычем, — начала она, теребя край передника. — Решили остаться здесь ещё на недельку. Агатушка… она ведь такая нежная, Сашенька. Больно за неё сердцу. Потом уж в Москву поедем. Вениамин говорит, там в Аптекарском огороде работы невпроворот, да и… — она замялась, опустила взгляд, — и венчаться будем. Жаль, Вас, Сашенька, не будет с нами в той час.

Я почувствовала, как горло перехватило. Груня и Вениамин. Их робкая, почти детская любовь расцвела прямо здесь, в тени яблонь и под ароматами трав. Я видела, как она краснеет, внимая учёным разговорам Булыгина-младшего, как он, всегда погруженный в свои формулы, становится совершенно иным, открывается по-новому, когда Груня рядом. Они были счастливы, и это счастье, такое простое и чистое, резало мне сердце, потому что я не увижу, как они станут мужем и женой.

— Груня, — сказала я, беря её руки в свои. Они были тёплыми, чуть шершавыми. — Я сердцем с вами. Желаю вам с Вениамином счастья такого, чтобы на всю жизнь хватило. И… прости, что не смогу быть на венчании.

Она всхлипнула, но тут же утерла глаза рукавом и попыталась улыбнуться.

— Ох, Сашенька, ну что вы! Это мы за тебя молиться будем, чтобы Господь уберёг на войне. Ты только пиши, слышишь? Хоть весточку!

Я кивнула, чувствуя, как слёзы подступают, но заставила себя сдержаться.

— Пойду к Агате, — сказала я, отводя взгляд. — Надо попрощаться.

Груня только кивнула, а я, подхватив саквояж, вышла из комнаты. Коридор был тих, только где-то вдалеке скрипнула половица да тикали старые часы в гостиной. Я знала, что Василий Степанович заперся в своём кабинете — так сказал Архип Кузьмич, дворецкий, утром, когда я спрашивала, не видел ли он хозяина. Архип, как всегда, был сдержан, но в его тоне, в лёгком наклоне седой головы, чувствовалась тревога. Он вообще был человеком немногословным, но верным, как старый пёс, и его преданность Булыгину читалась в каждом жесте.