Аптекарский огород попаданки

Я хотела крикнуть, позвать его по имени, но горло сдавило, и я лишь смотрела, впитывая каждую деталь: его профиль, смутно угадываемый в полумраке, изгиб шеи, напряжённые мышцы рук.

— Николаша, — выдохнула я громче, и на этот раз голос прорвался, дрожащий, но ясный.

Он замер. Молот завис в воздухе, и тишина, что последовала, была оглушительной. Медленно, будто нехотя, он опустил инструмент на наковальню и повернулся. Свет из щели в стене упал на его лицо, и я задохнулась.

Это был он. И… не он.

Николаша, мой младший брат, которого я последний раз видела почти четыре года назад, был мальчишкой — худым, с веснушками на щеках, с ясными голубыми глазами, что сияли озорством. Его смех звенел в ушах, когда мы бегали по рязанским лугам, когда прятались от Сони в саду, когда он дразнил меня, называя «Сашенька-княжна».

Но этот человек… Его лицо огрубело, скулы заострились, кожа потемнела от солнца и ветра. Веснушки исчезли, смытые временем и невзгодами, а глаза — те самые голубые глаза, что я так любила, — теперь смотрели тускло, пусто, словно в них погас свет. Над левой бровью тянулся шрам, кривой и глубокий, а борода, неровная, почти мальчишеская, скрывала подбородок. Он выглядел намного старше своих лет — измождённый, сломленный, но всё ещё мой Николаша. Я узнала бы его из тысячи, из миллиона, даже если бы он изменился ещё сильнее."

"— Николаша… — голос мой дрогнул, и я шагнула к нему, протягивая руки. — Это я… Сашенька… Твоя сестра…

Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни искры узнавания. Только настороженность, почти страх, как у загнанного зверя. Его губы шевельнулись, но он не издал ни звука. Я не могла остановиться — слова лились сами, отчаянные, рваные, будто я могла заставить его вспомнить, если скажу достаточно.

— Николаша, это я, Александра! Помнишь? Наш дом, сад, где мы с тобой прятались от папеньки? Помнишь, как ты рисовал? Ты всегда рисовал — лошадей, деревья, а я смеялась, что у тебя кони похожи на собак… — я засмеялась, но смех перешёл в рыдание, и слёзы, горячие, жгучие, потекли по щекам. — Ты не погиб, Николаша, ты жив… Я искала тебя… Так долго искала…

Я бросилась к нему, не думая о приличиях, о том, что он чужой, что он не помнит. Мои руки обвили его шею, я прижалась к нему, вдыхая запах угля и пота, чувствуя, как его тело напряглось, как он стоит, точно столб, не отвечая на объятие. Его руки повисли вдоль тела, и это молчание, эта неподвижность резали сердце острее ножа.

— Пожалуйста… — шептала я, уткнувшись в его плечо. — Пожалуйста, вспомни… Ты мой брат… Мой Николаша…

Он не двигался. Я отстранилась, всматриваясь в его лицо, ища хоть намёк на память, на тепло, на что-то, что скажет мне, что он всё ещё там, внутри.