Бальзам Авиценны

Потом начали дарить подарки: камчу с рукоятью из слоновой кости, инкрустированную золотой проволокой, ловчего беркута, кровного скакуна, редкие меха. Когда очередь дошла до русских, капитан решил не ударить в грязь лицом. Он приказал принести бутылку французского коньяка, вручил ее Масымхану, а потом снял с себя горскую шашку и на вытянутых руках протянул хозяину:

– Дарю твоему внуку и желаю, чтобы он вырос таким же смелым джигитом, как его дед и отец!

Матвей Иванович перевел. Эффект превзошел все ожидания: казалось, в юрте разорвалась бомба! Степенные аксакалы повскакивали с мест и тянулись потрогать подарок урус-тюры, а Масымхан светился от счастья и пыжился от гордости. Он вытянул из ножен клинок и показал его присутствующим, что-то быстро приговаривая на своем языке.

– Лопочет, что это ему прислал в подарок Белый царь, – с лукавой усмешкой перевел Денисов. Кутергину осталось только беспомощно развести руками. Он уже понял: коварные и хитрые азиаты во многом простодушны как дети.

Постепенно шум утих, все расселись по местам. Масымхан как-то обмяк, подобрел, загадочно улыбался. Он наклонился к Матвею Ивановичу и что-то шепнул. Тот усмехнулся:

– Федор Андреевич! Хозяин спрашивает, откуда ты родом?

– Скажи, что родился я в Москве, а приехал из Санкт-Петербурга.

Масымхан, выслушав ответ, согласно закивал и вновь бросил какой-то вопрос.

– Спрашивает, долго ли ехал?

– Долго, – улыбнулся капитан. – Очень долго.

– Илик-чакрым? – заинтересованно повернулся к нему князек.

Федор Андреевич уже знал: чакрым – расстояние слышимости человеческого голоса. Но как и всё в Азии, чакрым был очень неопределенной мерой, и илик-чакрым, или пятьдесят расстояний, могло означать и десяток верст и три-четыре недели пути.

– Да, примерно столько, – не стал разочаровывать хозяина гость.

– Хорошо, – неожиданно сказал по-русски Масымхан и звонко хлопнул в ладоши. В юрту заглянула закутанная во все черное старуха. Хозяин крикнул ей непонятное слово, и старуха исчезла.

– Теперь держись, – засмеялся Матвей Иванович.

– Что тут затевают? – насторожился немного захмелевший Николай Эрнестович, но ему никто не ответил.

Вдруг двери юрты распахнулись, и вошла девушка. Увидев ее, Федор Андреевич обомлел: до чего же хороша! На ней был халат из тонкого желтого бархата, а поверх него переливался узорами камзол из золотой парчи. Густые черные волосы, заплетенные в косы, покрывала вышитая бисером фиолетовая плоская шапочка, отороченная мехом выдры. А лицо, какое лицо – богиня! Тонкие брови вразлет, жаркие миндалевидные глаза, прямой нос, высокие скулы и матово-смуглая кожа.

Маленький рот с красиво очерченными губами чуть приоткрылся в приветливой улыбке, показывая ровный жемчуг зубов.