Бесконечность не предел (Трилогия о числонавте Прохоре Смирнове)

Мой учитель математики, который вёл кружок, был знаком с академиками Барашниковым и Ломдау, которые разработали иерархию строения Вселенной как геометрический объект, и мне довелось слушать их беседы. Я балдел от раскрывающихся передо мной горизонтов! С колотившимся сердцем воспринимал таинственные термины: теорема Фробениуса… кватернионы… некоммутативные алгебры… финслеровы пространства… До сих пор помню афоризм Кронекера, который привёл в беседе Барашников: «Целые числа созданы Господом Богом, всё остальное — дело трудов человеческих». Кстати, реальная Вселенная действительно может быть объяснена геометрической структурой, так как теория Барашникова-Ломдау точно предсказала семейство бозонов Хиггса, зеркальные фермионы и аксионы — частицы тёмной материи.

"

"— Для меня эта уходробительная терминология — тёмный лес, без всякой тёмной материи, — признался Таглиб со слабой улыбкой. — Я не физик и даже не математик, я юрист, и то бывший.

— Не прячься в раковину юриспруденции, — погрозил пальцем Дмитрий Дмитриевич. — Ты не смог бы стать формонавтом, не будучи математиком.

— А вот и ошибаешься, стал.

Просто мне достался толковый наставник, передавший мне свой опыт, знания, а главное — эргион. Без этого я был бы никто, юрист либо адвокат, коих в миру пруд пруди.

— Никогда не интересовался: у тебя эргион из камня?

Таглиб достал из кармана небольшую золотистую коробочку, раскрыл.

В коробочке на синей бархатной подстилке лежал сверкнувший зелёными и жёлтыми искрами небольшой, с детский кулачок, многогранник, внутри которого виднелся ещё один, а в нём — совсем крохотный четырёхгранник.

— Змеевик?

— Гелиодор[18].

— Тонкая работа. Прямо-таки произведение искусства! У меня они либо из ясеня и полевого шпата, либо из уральского малахита. Но в глубинах Бездн лучше всего их собирать из металлических штырьков, желательно — из серебра, платины или ниобия. Остальные материалы не годятся, плывут, как пластилин, я пробовал.

— Глубоко?

— Ниже тысячного.

— Я опускался глубже.

— И я бывал глубже, осмелился даже копнуть ворон.

— Что, какой ворон?

— Число десять миллионов по-древнерусски называлось ворон.

— Странные у вас, русских, названия.

— Почему странные? Очень даже естественные, несущие сакральный смысл, точно привязанные к месту или действию.

Ворон, к примеру, весьма близок к описанию эффекта взлетающих птиц. Видел когда-нибудь, как взлетает в поле стая ворон?

— Нет.

— Эх, тьма египетская, — сокрушённо качнул головой Дмитрий Дмитриевич, — у вас ведь одни пески да горы, откуда полям взяться со стаями ворон?

— У нас оазисы есть.

— Оазисы — не русские поля. — Дмитрий Дмитриевич вернул увесистый, несмотря на кажущуюся хрупкость, эргион.