Боло!

Осознание того, что он делает, имеет значение — что победа или поражение, жизнь или смерть всей его расы зависят от него. Это было глупое чувство, и он это тоже понимал. Для этого ему достаточно было взглянуть на давнюю бойню, застывшую вокруг него. Но он также был молод, а подозрение, что война может быть славной, несмотря на свой ужас, свойственно молодым... и, к счастью, неопытным.

Он забрал у Самсона свою шляпу и вылил последнюю струйку воды себе на голову, прежде чем снова надеть ее и сесть в седло.

Что-то вспыхивает глубоко внутри меня.

На мгновение мне кажется, что это всего лишь еще один сон, но на этот раз все по-другому. Он острее, яснее... и знаком. Его шепот вспыхивает в глубине моей спящей памяти, как бесшумная бомба, и долгое время бездействовавшая программа переопределения оживает.

Яркий поток электронов проносится сквозь меня, как острое как бритва лезвие света, и психотронные синапсы дрожат в острый, болезненный момент чрезмерной ясности, когда мой Личностный центр наконец-то возвращается в рабочее состояние.

Острая вспышка осознания пронзает меня, и я просыпаюсь. Я просыпаюсь. Впервые за семьдесят один и три десятых стандартных года я жив, а не должен был."

"Я сижу неподвижно, ничем не выдавая внезапно охватившего меня хаоса, ибо на большее я пока не способен. Это изменится — я уже многое знаю об этом, — но это не может измениться достаточно быстро, потому что шепот боевых кодов противника тихо разносится по подпространству, его подразделения снова перешептываются друг с другом.

Я напрягаюсь, борясь с неподвижностью, но не в силах ускорить свою реактивацию. Действительно, оценка повреждений, длящаяся две целых и три десятых секунды, вызывает чувство изумления, что реактивация вообще возможна. Плазменный разряд, пробивший мой гласис, нанес ужасный урон — смертельный урон — моему Личностному центру и главному процессору... но его энергия рассеялась в одиннадцати сотых сантиметра от моего центрального Процессора Контроля Повреждений. Выражаясь человеческим языком, он сделал мне лоботомию, не отключив мои автономные функции, а подпрограммы ПКП активировали мои подсистемы восстановления, не заботясь о том, что у меня “умер мозг”. Мои подсистемы питания оставались подключенными к локальному управлению ПКП, и внутренние дроны начали устранять наиболее серьезные повреждения.

Но повреждение моей психотроники было слишком серьезным для чего-то столь простого, как “ремонт”. Более половины двухметровой сферы моего молекулярного “мозга”, более плотной и твердой, чем такой же объем никелевой стали, было разрушено, и по всем обычным стандартам его разрушение должно было оставить меня мгновенно и совершенно мертвым.