Лекарь Империи 3

Это острая, но излечимая форма аутоиммунного энцефалита. И самое главное… — я сделал паузу, обводя взглядом их потрясенные лица, — я знаю, как вернуть ее к жизни.

В палате повисла оглушительная тишина. Пятеро Магистров, цвет владимирской медицины, молча смотрели то на меня, то на изображение в микроскопе, то на неподвижную девушку на кровати. Их мир, такой понятный и упорядоченный еще пять минут назад, рухнул.

Первым дар речи обрел Демидов. Его лицо, до этого выражавшее лишь скуку и раздражение, теперь горело неподдельным научным восторгом.

— Анти-NMDA-рецепторный энцефалит… — он почти выдохнул это слово. — Конечно! Вот оно что! Значит… — он обернулся к Журавлеву, и его глаза заблестели, — значит, протокол должен быть следующим: немедленная пульс-терапия сверхвысокими дозами кортикостероидов для подавления аутоиммунной атаки! Экстренный курс плазмафереза для механической очистки крови от антител! А затем — поддерживающая терапия иммуноглобулинами! Вы же понимаете, Аркадий Платонович, что это значит⁈

Журавлев, казалось, его не слышал. Он смотрел на меня, и на его лице отражалась сложная борьба — шок, неверие, азарт и панический страх.

— Нет, — он медленно покачал головой. — Нет. Спешить мы пока не будем.

— Как это не будем⁈ — вспыхнул Демидов. — У нас есть диагноз! Есть протокол лечения! Нужно немедленно сообщить ее родителям. И, самое главное, Магистру Воронцову! Ее дядя должен знать, что появился шанс!

— Так, стоп, — Журавлев резко поднял руку. — Никому. Ничего. Не сообщать. Сначала мы начнем лечение. Очень осторожно. Посмотрим на динамику. А вот когда… и если… мы увидим результат, вот тогда и будем сообщать.

— Но ее дядя последние полгода сам не свой! Хорошие новости ему нужны как никогда. Вы же сами знаете его ситуацию! — не унимался Демидов.

Я смотрел на их спор и понимал, что пора вмешаться. Один горит желанием прославиться на научной сенсации, другой до смерти боится дать ложную надежду самому Воронцову. Который как я узнал, был вторым человеком в Гильдии Целителей Владимира. А о пациенте и ее родителях в этот момент они думали в последнюю очередь.

— Прошу прощения, магистры, — сказал я. — Но, возможно, Аркадий Платонович прав. Не стоит торопиться с новостями. Преждевременная надежда может ранить гораздо сильнее, чем ее полное отсутствие. Зачем давать ее родным, если мы еще даже не начали лечение и не знаем, как отреагирует ее организм?

Я, конечно, был почти на сто процентов уверен, что моя теория верна и лечение поможет. Но в медицине всегда есть место для «почти». Лучше сначала перестраховаться и получить первые результаты, а потом уже трубить о победе.

Журавлев посмотрел на меня с нескрываемым облегчением и благодарностью. Я дал ему тот аргумент, который был ему нужен.