Бремя страстей человеческих

– Давайте выйдем вместе, ладно? – спросила она, смущенно отвернув лицо.

– С удовольствием.

Несколько минут они шли молча.

– Помните, что вы мне тогда сказали? – вдруг спросила она.

– Давайте не будем ссориться, – попросил Филип. – Право же, не стоит.

Она судорожно вдохнула воздух.

– Я не хочу с вами ссориться. Вы ведь в Париже мой единственный друг. Мне казалось, что и вы ко мне неплохо относитесь. У меня было такое чувство, будто между нами что-то есть. Меня привлекало… Ну, вы же понимаете, что я хочу сказать… Ваша хромота…

Филип покраснел, он инстинктивно выпрямился, чтобы поменьше хромать.

Он не любил, когда ему напоминали о его уродстве. Ему было понятно, что имела в виду Фанни Прайс. Она сама была некрасива, нескладна, и оттого, что он был калекой, между ними возникало какое-то родство душ. Филип страшно на нее разозлился, но заставил себя промолчать.

– Вы сказали, что обращались ко мне за советом только потому, что мне это доставляет удовольствие. Значит, вы думаете, что мои работы никуда не годятся?

– Я видел только ваши рисунки в «Амитрано».

По ним трудно судить…

– Хотите посмотреть другие мои работы? Я никогда никому их не показывала. Но вам мне бы хотелось показать.

– Большое спасибо. Мне это будет очень интересно.

– Я живу совсем близко, – сказала она извиняющимся тоном. – У вас это отнимет минут десять.

– Я никуда не тороплюсь, – сказал он.

Они пошли по бульвару и свернули сначала в одну боковую улочку, а потом в другую, еще более нищую, с маленькими лавчонками в нижних этажах. У одного из домов они остановились и стали подниматься по лестнице, этаж за этажом.

Мисс Прайс отперла дверь, и они вошли в крошечную мансарду с покатым потолком и небольшим окошком. Воздух в комнате был спертый. Хотя погода стояла холодная, печь не топилась, и было непохоже, что она топится вообще. Кровать так и осталась незастеленной. Обстановка состояла из комода, служившего и умывальником, стула и дешевенького мольберта. Жилище было и без того очень убогим, а беспорядок и неопрятность придавали ему совсем жалкий вид. На камине среди тюбиков с красками и кистей стояли немытая чашка, тарелка и чайник.

– Если вы отойдете в угол, я поставлю их на стул, чтобы было виднее.

Она показала ему двадцать небольших полотен, примерно восемнадцать дюймов на двенадцать, ставя их одно за другим на стул и вглядываясь в его лицо. Он только молча кивал в ответ.

– Вам нравится, да? – спросила она, не вытерпев.

– Я сначала хочу рассмотреть их все, – ответил он. – А потом скажу.

Ему нужно было прийти в себя. Его взяла оторопь. Он не знал, что сказать.