Бремя страстей человеческих

Из Прованса он как-то незаметно перебрался в Испанию – ему очень хотелось посмотреть Веласкеса в Мадриде,

– а потом поехал в Толедо. Там он пробыл три месяца и вернулся, твердя незнакомое товарищам имя: он рассказывал удивительные вещи о художнике, которого звали Эль Греко. Но изучить его, оказывается, можно только в Толедо.

– Я о нем давно слышал, – сказал Лоусон. – Это старый мастер, который отличался тем, что писал так же плохо, как современные художники.

Клаттон, еще более молчаливый, чем всегда, ничего не ответил и язвительно поглядел на Лоусона.

– Вы покажете нам работы, которые привезли из Испании? – спросил Филип.

– Я ничего не писал в Испании. Мне было некогда.

– А что же вы там делали?

– Думал. С импрессионистами я, кажется, покончил; через несколько лет они будут казаться мелкими и поверхностными. Мне хочется перечеркнуть все, чему я учился, и начать сызнова. Когда я вернулся, я уничтожил все мои картины. У меня в мастерской теперь нет ничего, кроме мольберта, красок и чистых холстов.

– Что вы намерены делать?

– Не знаю. Мне еще не очень ясно, чего мне хочется.

Говорил он медленно, как-то чудно, словно прислушивался к чему-то невнятному. В нем бродили странные силы, в которых он сам не отдавал себе отчета, хотя они мучительно искали выхода. Это душевное напряжение ощущали все. Лоусон боялся его критики, хотя и напросился на нее сам, и хотел смягчить удар, делая вид, будто ему безразлично мнение Клаттона, однако Филип знал, как он будет счастлив, если Клаттон его похвалит.

А тот молча вглядывался в портрет, потом мельком посмотрел на стоявшую на мольберте картину Филипа.

– А это что? – спросил он.

– Да я вот тоже пытался написать портрет.

– Усердная обезьяна, – пробормотал Клаттон.

Он снова повернулся к холсту Лоусона. Филип покраснел, но смолчал.

– Ну, как по-вашему? – не выдержал Лоусон.

– Хорошая лепка лица, – сказал Клаттон. – И, по-моему, очень хорош рисунок.

– Как вы думаете, пропорции правильные?

– Вполне.

Лоусон радостно заулыбался.

Он встряхнулся, как вымокший под дождем пес.

– Знаете, мне ужасно приятно, что вещь вам нравится.

– Она мне не нравится. Я считаю, что она никому не нужна."

"Лицо Лоусона вытянулось, и он с изумлением воззрился на Клаттона, не понимая, что тот хочет сказать. Клаттон не умел выражать своих мыслей, говорил он будто через силу. То, что он наконец произнес, было сказано путано, сбивчиво, многословно, но Филип знал заповедь, которая легла в основу его бессвязной речи.