Бремя страстей человеческих

– А ну-ка, возьмем немножко коньячку, – сказал он, когда им подали кофе. – Где наша не пропадала!

Он потирал руки.

– Знаете, а я ведь подумываю, не остаться ли мне здесь на ночь. Поеду завтра. Как насчет того, чтобы провести вечерок вместе?

– Черта с два я соглашусь водить вас сегодня по Монмартру!

– Да, наверно, это не очень прилично.

Он сказал это так серьезно, что Филип усмехнулся.

– К тому же такая прогулка может пагубно отразиться на ваших нервах, – произнес он внушительно.

Альберт Прайс решил, что тогда ему лучше выехать в Лондон поездом в четыре часа, и распрощался с Филипом.

– Ну что ж, пока, старина. Знаете что? Я постараюсь как-нибудь опять приехать в Париж и непременно дам вам знать. А тогда уж мы с вами кутнем вовсю!

В этот день Филип был слишком взвинчен, чтобы работать; он сел в автобус и переехал на ту сторону реки поглядеть, не выставлены ли новые картины у Дюран-Рюэля. Потом пошел бродить по бульварам. День был студеный и ветреный. Мимо него спешили прохожие, поплотнее запахнув пальто и съежившись от холода; лица у них были озябшие и озабоченные. Ну и ледяной же, наверно, холод там, в могиле на кладбище Монпарнас, среди всех этих белых надгробий.

Филип почувствовал себя одиноким и вдруг затосковал по дому. Ему захотелось к людям. В этот час Кроншоу работает, а Клаттон не любит незваных гостей; Лоусон пишет новый портрет Рут Чэлис и рассердится, если ему помешают. Филип решил сходить к Фланагану. Тот рисовал, но обрадовался случаю бросить кисти и поболтать. В мастерской у него было уютно – американец был богаче своих товарищей – и тепло; Фланаган стал готовить чай. Филип поглядел на два портрета, которые тот собирался выставить в Салоне.

– Это, конечно, нахальство, что я посылаю туда свою мазню, – сказал Фланаган, – но мне наплевать. Пошлю, и все. Вы считаете, что это дерьмо?

– Не такое дерьмо, как я думал, – сказал Филип.

Портреты, к его удивлению, были написаны с настоящим мастерством. Все трудности умело обойдены, и мазки положены с неожиданной и даже привлекательной смелостью. Фланаган, не имея школы и не зная техники, писал свободно, словно всю жизнь отдал искусству.

– Если бы картину было запрещено рассматривать дольше, чем тридцать секунд, вас бы считали великим мастером, – пошутил Филип.

У молодых людей не было принято портить друг друга чрезмерными комплиментами.

– У нас в Америке ни у кого нет больше тридцати секунд, чтобы смотреть на картину, – засмеялся американец."

"Фланаган, хотя и был самым легкомысленным существом на свете, обладал той обаятельной душевной мягкостью, которую в нем трудно было заподозрить. Стоило кому-нибудь заболеть – и он превращался в усердную сиделку. Его веселый нрав действовал лучше любого лекарства.