Бремя страстей человеческих

Торговаться из-за похорон было противно, и в конце концов Филип согласился на расходы, которые были ему вовсе не по карману.

– Я понимаю, сэр, – сказал гробовщик, – вы не хотите пускать людям пыль в глаза, – я и сам, знаете ли, не люблю пустого щегольства, – но вы желаете, чтобы все было сделано, как принято в лучшем обществе. Предоставьте это мне, я устрою вам похороны по сходной цене, но постараюсь не ударить лицом в грязь. Что я могу вам еще обещать?

Филип пошел домой ужинать; когда он ел, явилась женщина, чтобы обмыть тело. Вскоре принесли телеграмму от Леонарда Апджона:

«БЕЗМЕРНО ПОТРЯСЕН ОПЕЧАЛЕН.

СОЖАЛЕЮ НЕВОЗМОЖНОСТИ ЯВИТЬСЯ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ. ПРИГЛАШЕН УЖИН. БУДУ ВАМИ ЧУТЬ СВЕТ. ГЛУБОКО СОЧУВСТВУЮ. АПДЖОН».

Немного погодя женщина, обряжавшая труп, постучалась в дверь гостиной.

– Готово, сэр. Прошу вас, зайдите на минуточку и поглядите, все ли в порядке.

Филип последовал за ней. Кроншоу лежал на спине с закрытыми глазами и благочестиво скрещенными на груди руками.

– Полагалось бы положить хоть несколько цветочков, сэр.

– Завтра принесу.

Она с удовлетворением оглядела труп.

Работа ее была закончена; она опустила закатанные рукава, сняла передник и надела чепец. Филип спросил, сколько ей следует.

– Видите ли, сэр, кто платит мне два с половиной шиллинга, а кто и пять."

"Филипу было неловко дать ей меньше пяти шиллингов. Она поблагодарила его с подобающей сдержанностью – ведь он понес тяжелую утрату – и удалилась. Филип вернулся в гостиную, убрал остатки ужина и сел за «Хирургию» Уолшема. Читать было трудно. Нервы были напряжены до предела. Когда на лестнице слышался шум, он вздрагивал и сердце его бешено билось.

Его пугало то, что лежит в соседней комнате: прежде человек, а сейчас – ничто. Тишина казалась одушевленной, словно в ней происходило какое-то таинственное движение. В этих комнатах поселилась смерть, нечто неведомое, жуткое; Филип внезапно почувствовал ужас перед тем, что когда-то было его другом. Он пытался заставить себя читать, но скоро отчаялся и отодвинул книгу. Его угнетала бесплодность только что оборвавшегося существования. Какая разница, жив или мертв Кроншоу? Что изменилось, если бы его никогда и не было? Филип представил себе Кроншоу молодым: его трудно было вообразить стройным, подвижным юношей с густыми волосами, веселым и полным надежд. Жизненное правило Филипа – следовать своим склонностям с должной оглядкой на полицейского за углом – не очень-то пошло Кроншоу впрок: именно потому, что он придерживался этого правила, весь пройденный им путь был такой плачевной неудачей. Выходило, что не следует слишком доверять своим естественным склонностям.