Бремя страстей человеческих

Перед каждой хижиной был разложен костер, вокруг которого собиралась вся семья, с нетерпением ожидая ужина. Морской воздух и солнце закоптили лица детишек. Сама миссис Ательни казалась тут совсем другим человеком; видно было, что годы, прожитые в городе, ничуть ее не изменили; душой и телом она осталась деревенской женщиной и чувствовала себя здесь как рыба в воде. Она жарила сало, не спуская в то же время глаз с младших детей, и, приветливо улыбаясь, сердечно пожала руку Филипу. Ательни, захлебываясь, расписывал прелести буколической жизни."

"– Мы, городские, просто вымираем от недостатка солнца и воздуха. Это не жизнь, а вечная тюрьма. Давай продадим все, что у нас есть, Бетти, и поселимся на ферме.

– Представляю, как ты будешь жить в деревне, – ответила она с незлобивой усмешкой. – В первый же дождливый зимний день заплачешь по Лондону. – Она обернулась к Филипу. – Стоит ему сюда приехать, он всегда так! В деревню! Да он не может отличить брюквы от свеклы.

– Папочка сегодня ленился, – заявила с присущей ей прямотой Джейн, – он не собрал и одной корзины.

– Я, детка, набиваю руку: вот увидишь, завтра соберу больше, чем все вы вместе взятые!

– Дети, садитесь ужинать, – сказала миссис Ательни. – А где Салли?

– Я здесь, мама.

Она вышла из хижины, и пламя костра, взметнувшись, бросило яркие блики на ее лицо. Последнее время Филип видел ее только в строгих платьях, которые она стала носить, поступив в мастерскую дамских нарядов; поэтому свободное ситцевое платьице, удобное для работы, показалось ему прелестным; рукава были закатаны, и сильные округлые руки обнажены. На голове у нее был надет чепец от солнца.

– Вы похожи на пастушку из волшебной сказки, – сказал, здороваясь с ней, Филип.

– Она у нас на хмельнике первая красавица! – воскликнул Ательни. – Клянусь Богом, если помещичий сын тебя увидит, он тут же сделает тебе предложение.

– У здешнего помещика нет сына, папа, – сказала Салли.

Она поискала глазами, куда бы ей сесть, и Филип подвинулся, чтобы дать ей место. Салли была удивительно хороша ночью, при свете костра. Она была похожа на сельскую богиню и напоминала тех свежих, здоровых девушек, которых вечно воспевал старый Геррик[117]. Ужин был простой: хлеб с маслом, ломтики жареного сала, чай для детей и пиво для родителей и Филипа. Ательни жадно ел и громко восхищался едой. Он язвительно бичевал Лукулла и поносил Брилья-Саварена[118].

– В одном тебе нельзя отказать, – сказала ему жена, – поесть ты мастер, уж будьте покойны!

– Люблю все, что приготовили твои ручки, – произнес он, красноречиво подняв указательный палец.

Филипу было хорошо.