Час шестый

Боялся Васька только стыда…

Кем предстанет он теперь перед всею Ольховской волостью? Что Тоне скажет, ее братанам да и всем добрым людям? С чем приедет в деревню, как показаться теперь на глаза землякам? Столько было нахвастано про Ленинград и про Черное море, и про встречу с товарищем Сталиным, про училище им. Фрунзе. В один миг поникли все краснозвездные вымпелы… Полный штиль. Мечты о будущей жизни медленно таяли, развеянные, словно сладковатый дым антрацита…

Получив воскресную увольнительную, Пачин затерялся на бесчисленных линиях Васильевского острова. В душе краснофлотец уже прощался с училищем.

Срочная служба пройдена, его отправят домой… А там ни кола ни двора. Офицерское звание оказалось далеким и недоступным.

А все эта чертова угловая скорость! Синусы и квадратные уравнения. Неужели он был бы хуже других, если бы закончил хотя бы эти проклятые восемь классов… «а» в квадрате минус «б» в квадрате…

В какой-то забегаловке продавали пиво и зубровку в розлив. Тот «лимонад с быком» и возбудил последнее любопытство, связанное с Морфлотом."

"Вчерашняя записка привела матроса на трамвайную остановку.

Он тоскливо сел в вагон и поехал по указанному адресу. Он знал улицу. Арка, ведущая во внутренний двор, оказалась тоже знакомой. Вот и нужный подъезд… «Час от часу не легче!» — подумалось изумившемуся матросу. Квартира, указанная в записке чекиста, принадлежала Берточке — учительнице по эсперанто. Кошка дымчатой масти с мурлыканьем потерлась о левую щиколотку матроса. Пачину подумалось почему-то, что кошчонка, подобно Берте Борисовне, тоже пахнет духами… С минуту он в раздумье стоял у знакомых дверей и вдруг резко, по-флотски, повернулся на сто восемьдесят градусов. Стремительно сбежал он с бетонной лесенки, обрамленной замысловатой чугунной решеткой. Выскочил через арку на шумную улицу и быстро пошел тротуаром. Куда? Как говорят, куда глаза глядят… Впрочем, глаза его ничего не видели по пути. Их то и дело заволакивало слезной соленой мутью. Глубокое отчаяние охватило матроса. Он даже не помнил, как оказался в каком-то полупустом трамвае.

Вагон встряхивало, колеса стукали, напоминая о недавней поездке на родину. Город был равнодушен к судьбе Василия Пачина, как равнодушен он был ко всем «данилятам», к далекой Ольховице и милой сердцу Шибанихе.

Ленинград вместе с трамваем тупо и ровно шумел вокруг. Теперь уже все равно, куда бы ни ехать… Прощай, море, прощай, матросская форма! «Рожденный ползать летать не может!» — сказал пролетарский писатель… Что же делать? Снова в деревню, пасти коров, боронить сухие полосы паренины? Глаза Тони всплыли в памяти. Нет! Ни за что. Лучше на завод слесарем…

Жаркая краска стыда вновь опалила матроса. Он сошел с трамвая, побрел по какому-то парку.